Он с невероятной бережностью опустил ее на землю, придержал за плечи и, лишь убедившись, что Лестана стоит уверенно, сделал шаг назад.
Она посмотрела в синие глаза, растерянные и тоже внезапно несчастные. Губы Волка были испачканы земляничным соком… Лестана качнулась вперед, вскинула руки, неумело обнимая его за шею, и прижалась губами к его губам. Земляника… а потом то же самое, что она почувствовала, когда увидела рассвет и осыпанную росой листву, только во много раз полнее, ярче, горячей!
Хольм поймал ее в объятия, прижал к себе, и Лестана утонула в его руках, его запахе, дыхании, нежности и требовательности его губ… Голова закружилась, и из последних остатков рассудка она качнулась назад, вырываясь. Хольм отпустил ее, только посмотрел так, словно она вырвала ему сердце, и хрипло позвал:
— Леста…
— Никогда… — прошептала Лестана, глядя ему в глаза. — Больше никогда, слышишь? Не надо! — вскрикнула она и, отвернувшись, пошла к дворцовой стене, неуверенно ступая непослушными еще ногами.
Хольм молча догнал ее, молча сунул ей локоть, и Лестана оперлась на него, с мучительной остротой сожалея, что больше никогда он не подхватит ее на руки легко и спокойно, не отнесет… куда угодно! Им нельзя, нельзя этого! Или… у нее просто не хватит сил отпустить его. Может, все было бы иначе, если бы он любил ее, а не просто чувствовал себя обязанным помочь. Но она ждала его признания, почти выпрашивала, а он молчал! И молчит до сих пор! Значит, чудо закончилось. Земляничная рассветная сказка, тайну которой она так никогда и не узнает. Сладкая, но обернувшаяся самой большой горечью в ее жизни.
Они дошли до окна ее спальни, и Лестана увидела, что под стеной один на один поставлены несколько камней, образуя устойчивую лесенку. Вот как он спускался с ней на руках, значит. Предусмотрительный… Заботливый…
Придерживая подол рубашки и уже не думая ни о каких приличиях, она забралась в окно, перелезла в спальню и нырнула в постель. Едва не расплакалась, вспомнив, что так ни разу не позвала Хольма в кровать. А ведь Кайса ее предупреждала! Дура высокомерная! Теперь он навсегда запомнит, как проводил все ночи у нее на коврике перед дверью!
Боль стыда терзала изнутри, и Лестана приподнялась, чтобы позвать, извиниться, сказать хоть что-нибудь…
Волк влез в окно, аккуратно повесил на кресло влажный от росы плащ, оглядел рубашку, испачканную земляникой, но будто в кровавых пятнах, и снова снял плащ, набросив его на плечи и запахнув так, чтобы прикрыть следы от ягод.
— Сладких снов… — сказал, не глядя на Лестану, и вышел, прикрыв за собой дверь.
Лестана уткнулась в подушку и затряслась в беззвучных рыданиях, все еще чувствуя на губах вкус его губ и земляники. Самый чудесный подарок в ее жизни! Выздоровление! Свобода! Разве не этого она хотела?! Почему же так горько?
— А хорошие у вас тут места, — жизнерадостно сказал Хольм, принимая у Тайвора стрелу с окровавленным наконечником. — Богатые на дичь.
Перепелку, из которой стрела была вытащена, Тайвор сунул в здоровенную охотничью сумку-ягдташ, уже забитую почти доверху, и снова вскочил в седло. Хольм под устремленными на него взглядами лучезарно улыбнулся и пожал плечами, будто извиняясь. Мол, что поделать, опять успел чуть-чуть раньше вашего наследника.
— Не расстраивайся, Ивар, — продолжил он самым сочувствующим тоном, на который был способен. — Остальные все твои. Куда мне столько? Размялся — и хватит!
Полюбовался бледным от злости лицом соперника и небрежно добавил:
— А хочешь — и тебе настреляю! Не дело наследнику возвращаться из леса с пустой сумкой. Понятно, ты просто крупного зверя ждешь, зачем тебе эти перепелки? Мне и самому стыдно, что Тайвора за такой мелочью гоняю, но как удержаться? Они только — фрррр! И стрела сама срывается! Прямо завидую, как ты можешь удержаться и не выстрелить?! Вот это сила воли!
Позади них двоих отчетливо послышался смешок кого-то из охранников. Причем это был не Тайвор, который ехал по правую руку от Хольма, так что усмехнулся кто-то из Котов Ивара, и тот отлично это понял.
Хольм, придерживая поводья, снова наложил стрелу на тетиву. Золотисто-гнедой жеребец, сегодня утром подаренный ему вождем, шел ровной мягкой рысью, иногда прядая ушами и ревниво косясь на других коней. Всадника он принял сразу, стоило Хольму одной рукой дать ему здоровенную морковку, а второй — выразительно показать кулак. Жеребец фыркнул, морковку взял, на кулак покосился задумчиво и пошел под седлом просто замечательно. Добрый конь, доброе оружие — чего еще желать? Хорошо бы, конечно, компанию другую, но с этим уже ничего не поделать.
