За хлопотами прошло несколько часов, она даже смогла немного поспать, не потому, что хотела этого, просто постоянная усталость снова взяла верх. Теперь Лестана уставала от всего: от разговоров, мыслей и даже, кажется, от дыхания.
«Я не хочу так жить, — мелькнула у нее мысль. — Если ритуал не поможет, умолю тетушку Аренею дать мне что-нибудь… И буду надеяться, что она это сделает. Мать-Рысь, как же страшно во всем зависеть от других! Даже в том, жить мне или умереть…»
Когда солнце уже почти село, и его багровый шар скрылся за деревьями дворцового сада, в комнату вернулась Аренея, а следом за ней вошли Мирана и еще две немолодые жрицы.
— А отец? — дрогнувшим голосом спросила Лестана, которую снова усадили в кресло. — Матушка?
Тут же осеклась, понимая, что если бы матушка могла встать, они бы давно увиделись. Тревога за нее противно заворочалась где-то внутри. Но отец? Неужели у него есть более важные дела?
— Рассимор сейчас придет, — сухо сказала Мирана. — Хотя вот ему здесь делать нечего. Не мужское это дело — взывать к богине.
И она покосилась на Лестану так неодобрительно, что сразу стало ясно: главная жрица Луны чем-то очень рассержена.
«Может быть, это из-за Ивара? — подумала Лестана растерянно. — В зале Совета у него было что-то странное с лицом… Он ударился? Или подрался с кем-то? Но кто посмел бы причинить вред племяннику вождя?!»
— Зато быть рядом со своей дочерью, когда ей страшно и больно, очень даже мужское, — невозмутимо парировала Аренея, и взгляды двух жриц встретились, словно два клинка, только что не лязгнули.
Мирана первой фыркнула и отвела взгляд, а потом принялась доставать из наплечной сумки какие-то флаконы и расставлять их на столе. Следом за флаконами появились чаша, неприятного вида кривой нож, очень похожий на молодой лунный серпик, толстая книга в старом кожаном переплете.
С другой стороны стола Аренея сноровисто готовила принадлежности своего ремесла: бинты, банки с лекарствами и небольшую жаровню, которую тут же разожгла. У Лестаны сбилось дыхание от страха, и она огромным усилием воли смогла не зажмуриться. Хватит! Оттого, что не видишь опасности, та не исчезнет. К тому же здесь и сейчас ей пытаются помочь, а не навредить.
Но все равно смотреть, как Аренея прокаливает на жаровне нож, а потом протирает его резко пахнущей жидкостью, было жутко.
Приготовив все необходимое, жрицы переглянулись, и тут дверь открылась. Отец вошел в комнату и молча подошел к Лестане. Взял ее за руку, и хотя Лестана не почувствовала этого, ей все-таки стало легче.
— Во имя Луны да станут хранить молчание все, кроме избранных! — торжественно предупредила Мирана, и отец так же молча кивнул, но второй рукой погладил Лестану по голове.
Аренея же подошла к ней, присела на корточки и заглянула в лицо.
— Это будет больно, — предупредила она. — Лестана, милая… — Голос целительницы на памяти Лестаны еще никогда не был таким мягким, и от одного этого стало гораздо страшнее, чем от вида ножа. — Тебе еще никогда не было так больно, как будет сейчас. Поверь, если бы я могла взять эту боль на себя…
И она метнула быстрый, прямо молниеносный взгляд в сторону Мираны, которая сделала вид, что ничего не заметила.
— Я все еще прошу позволить мне… — тихо уронил отец, и Аренея нахмурилась.
— Нет, — отрубила она. — Об этом не может быть и речи. У твоей дочери молодое здоровое сердце, она выдержит. А тебе я запрещаю как целительница.
И снова почему-то глянула на Мирану, поджавшую губы.
— Отец, а как здоровье матушки? — поспешно спросила Лестана.
— Ей лучше, — шепнул Рассимор. — Она желает тебе…
И осекся под гневными взглядами обеих жриц.
Мирана открыла книгу и принялась нараспев читать литанию Луне. Новую, никогда не слышанную Лестаной ранее. Торжественный речитатив словно заполнил комнату, и у Лестаны закружилась голова. Аренея взяла ее свободную правую руку и быстро чиркнула ножом по запястью. Лестана ждала, что придет обещанная боль, ожидая ее почти с нетерпением, лишь бы почувствовать хоть что-нибудь, но тело так и не отозвалось. Лишь тонкая струйка крови, в закатных лучах темная, как спелая вишня, потекла из разреза в подставленную Аренеей чашу.
Две жрицы, пришедшие с Мираной, тоже запели, и Лестана очень быстро перестала различать их голоса, сливающиеся в единый странный мотив. Голова кружилась все сильнее, как в раннем детстве, когда она слишком высоко раскачала веревочные качели в саду… Аренея поставила чашу на жаровню, и в комнате отвратительно запахло паленой кровью, впрочем, почти сразу целительница убрала чашу с огня и бросила в него сухие травы. Потом подошла к Лестане и склонилась над ее головой. Лестана не видела, что делает Аренея, но та пошевелила ей волосы на макушке и тихо сказала:
— Будет совсем невтерпеж — кричи. Кричи, плачь, ничего постыдного в этом нет. Все равно шевельнуться не сможешь. А ты… — Она явно глянула на Рассимора. — Не смей мне мешать. Если не уверен, что выдержишь, лучше уйди.
— Нет, — уронил отец, и Лестане на миг показалось, что она все-таки чувствует его руку на своей.
Но только на миг.
