Я боролась с искушением. Боже, у меня язык чесался. Но каждое мгновение последнего года я стремилась в Карвелл – с каждой изматывающей хоккейной тренировкой, с каждым часом отупляющей проверки экзаменационных заданий, с каждой ссорой с родителями по поводу этого решения, после которых хотелось плакать.
Подавив иррациональный страх, застрявший в горле, я убедила себя, что веду себя, как ребёнок. В этом месте нет ничего сверхъестественного, и оно не может быть изначально враждебно ко мне. Мой университетский опыт будет таким, каким я его себе представляю. Мне лишь нужно подойти к своему пребыванию здесь с тем же усердием и позитивом, как ко всему остальному. Мама учила меня, что неподдельный энтузиазм может восполнить практически любой другой недостаток.
– Папа, всё будет хорошо, – я улыбнулась. – Обещаю.
Папа переминался с ноги на ногу и явно хотел что-то сказать, но не знал как. Я принялась вытаскивать книги из коробки на небольшой письменный стол. Внезапно они показались мне ужасно детскими по сравнению с аккуратной стопкой Элис в кожаных переплётах.
– Детка, я... нашёл твой альбом с вырезками, – сказал он, безуспешно пытаясь говорить небрежно. Внутри всё скрутило. – Тот, с газетными вырезками о Джейни. Ты поэтому решила учиться здесь?
Укладывая свою коллекцию книг Рэймонда Карвера[2], я решила сказать полуправду:
– Ну, частично. То есть, я впервые услышала о Карвелле в связи с ней, но я здесь не
– …в мире литературы. Знаю, – он вздохнул. – Пожалуйста, просто... Я знаю тебя, Лотти. Ты храбрее меня. Но не нарывайся на неприятности, ладно? Не копайся в старых тайнах. Не высовывайся, сосредоточься на учёбе. Постарайся забыть о Джейни.
По боли на его лице я поняла, что он не перестаёт думать о ней. Наверное, её гибель всё это время не выходила у него из головы. А теперь ему слишком легко представить, что та же участь постигнет и меня.
Но именно
– Не волнуйся за меня, – сказала я, но по беспокойству в его глазах поняла, что он мне ни в малейшей степени не верит.
Слёзы не хлынули в полную силу, пока он не ушёл, а я осталась одна в общажной комнате, которую мне предстояло делить с девушкой, возненавидевшей меня с первого взгляда. Мне было неприятно признавать это, особенно когда я упрямо говорила отцу, что со мной всё в полном порядке, но всё тут казалось неправильным – не из-за давних убийств, или моей капризной соседки, или странного, слишком сухого воздуха, а из-за меня. Я не виолончель и не тёмное оконное стекло, я не томик Сартра в кожаном переплёте, у меня не винно-рыжие волосы, я не Карвелл. Все тут будут насмехаться надо мной, как Элис.
Как раз в тот момент, когда я собиралась позвонить отцу с дешёвой "Нокии", за которую он в панике увеличил свой кредит ещё на 100 фунтов, и сказать ему, чтобы он возвращался и я передумала, я впервые выглянула из окна нашей комнаты в общаге.
У меня перехватило дыхание.
Мы жили прямо напротив Северной башни.
Декан Мордью стояла за полированной кафедрой из орехового дерева в сшитом на заказ синем платье. Она оказалась ниже и стройнее, чем я ожидала, зато гордо расправила плечи и задрала подбородок к потолку старой часовни. Позади неё находилось огромное окно-розетка с витражом из вишнёво-красных и лесисто-зелёных стёкол, всё это было разделено на цветочные сегменты замысловатыми каменными средниками. На подоконнике сидела чёрная кошка, которая поглядывала на нас со смутным интересом.
Крепко обхватив руками края кафедры, Мордью обратилась к нескольким сотням студентов, заполнившим скамьи.
– Многие из вас знают о моём богатом прошлом, связанным с этим университетом, – она говорила чётко и нейтрально, но если прислушаться повнимательнее, слышался едва уловимый шотландский акцент. — Это была моя первая работа на факультете в первый год его открытия – ещё в начале 60-х, что, должно быть, было невообразимо давно для ваших молодых умов. Я едва получила докторскую степень по английской литературе в Оксфордском университете, поскольку бакалавриат у нас вёл не кто-нибудь, а сам Толкиен.
Все ахнули. Я оглядела сверстников, двух ошеломлённых студентов, сидевших по бокам от меня на скамьях, поражённая, что они слышат об этом впервые. Можно подумать, они всё лето не разузнавали мельчайшие подробности о Карвелле и его факультетах. Странно.
Мордью тепло улыбнулась: