– Я прибыла в Карвелл с сияющими глазами, переполненная удивлением, готовая поделиться всем, что знала. Воспитание молодёжи было для меня похожим на волшебство. И я до сих пор не утратила этого чувства, даже проведя более десяти лет вдали от мест, которые всегда были моим домом – как в учебном, так и в духовном плане. Но, как говорится, от разлуки сердце любит ещё сильнее. Поэтому я огромной благодарностью приветствую вас всех здесь сегодня.
При упоминании о закрытии школы повеяло холодком.
Через несколько скамеек впереди я увидела, как Лотти выпрямилась. Судя по всему, она уже подружилась с парой других девочек. Они жались друг к другу на скамьях, как будто физическая близость могла быстрее укрепить их отношения. От какого-то горького чувства внутри всё скрутило. Такие, как Лотти, всегда легко заводят друзей. Я сама виновата, что не такая, как они.
Я снова переключилась на декана Мордью, которая позволила гнетущей тишине воцариться в часовне.
– Жертвы Северной башни сегодня с нами, – сказала она твёрдо, но с какой-то вызывающей нежностью. – Они всегда будут с нами: Сэм Боуи, Джейни Кирсопп, Фиона Тейлор, Дон Миддлмисс. Я не забываю о них ни на день и молюсь за их семьи каждый вечер, – она подняла руку к изящному ожерелью с крестиком, висевшему у неё на шее. – Они пришли... извините… – она помолчала, чтобы взять себя в руки, как будто эмоции грозили выплеснуться наружу. – Они пришли в этот университет, чтобы обеспечить себе лучшую жизнь, а вместо этого потеряли её. От этой трагедии не следует отмахиваться, её не следует замалчивать. Пусть их никогда не забудут.
Она поёрзала на сцене, и та заскрипела под её остроносыми ботильонами. Неподалёку вздыхал старый коричневый радиатор.
– Тем не менее, в этом университете мы не будем приветствовать погоню за дешёвыми ощущениями и сенсациями. Не будет никаких интервью для прессы, мы не будем передавать в СМИ никакие фотографии, не будем распространять слухи, детские домыслы, бесчестить жертв ни при жизни, ни после смерти, не будем подвергать их семьи ещё большей боли, чем они уже перенесли. И, наконец, Северная башня навсегда будет закрыта. Любой студент, уличённый в нарушении этого правила, будет отчислен на месте.
Ропот пронёсся среди студентов, как ветер в камышах, но Мордью сделала вид, что ничего не слышит.
– Прежде всего мы здесь для того, чтобы
Я поёжилась в своей чёрной шерстяной водолазке. Тонкие крылья летучей мыши затрепетали на стропилах. Когда я посмотрела вверх, взгляд зацепился за чей-то ещё. Профессор, который был свидетелем моей утренней вспышки гнева, внимательно смотрел на меня. Когда я поймала его пристальный взгляд, у него даже не хватило такта смутиться. Он просто мягко улыбнулся и отвернулся.
Хотя волна эмоций в основном улеглась, от этого мгновенного обмена взглядами снова стало стыдно. Блестящий академик, на которого я так старалась произвести впечатление, уже считает меня чудовищем. И разве он виноват? Я уже зацепилась острыми углами за окружающий мир.
Мордью сложила руки с удовлетворённым видом:
– Стоя здесь, я полна огромных надежд и оптимизма к будущему этого университета. Как я могу не быть оптимисткой, когда вижу будущее перед собой? Вы и есть будущее; будущее принадлежит вам. А теперь идите и заберите его.
Это было волнующее чувство; сразу вспоминался порывистый осенний ветер, хоровая музыка и летящие в воздухе чёрные выпускные фуражки.
И всё же через несколько недель то самое будущее, которое я должна была забрать, превратится практически в пепел.
Из всех сотен новых студентов, собравшихся в часовне на инаугурационную речь декана Мордью, я была единственной, кто делал заметки – и при этом чувствовала себя крайне неловко. В своих расклёшенных джинсах, ретро-свитере "Adidas" и красной шапочке я выглядела как ведущая детского телешоу в свободное от работы время. Ничто из этого не помогало чувствовать себя иначе, как совершенно не в своей тарелке. Я не особо любила наряжаться в Севеноуксе, но вдруг возненавидела себя за то, что так плохо одета. Мне едва на банковский счёт капнул студенческий заём, и я поклялась, что пройдусь по магазинам одежды. У меня не было ни единого предмета чёрного цвета, и внезапно мне это показалось мне досадной оплошностью.
После 20-минутного пафосного вступления, в котором она хвасталась своими академическими связями с бесстыдством, которое было слишком даже для Карвелла, Декан Мордью наконец заговорила об убийствах в Северной башне. Пульс участился, когда она произнесла имя Джейни, и я записала имена других жертв, хотя так долго изучала этот случай, что помнила их наизусть.