В нашем мире легкого помешательства предельно рациональные и совершенно безумные действия выглядят одинаково странными. Понимание того, что наша жизнь всецело подчинена производству, появилось давно. Столь же давнюю историю имеет поведение, основанное на этом понимании. Требуется серьезный сдвиг в мировоззрении, чтобы поверить, что производство товаров перестало быть столь насущной потребностью и что именно наша неспособность понять это парадоксальным образом представляет для него наибольшую угрозу[171]. Экономические решения, которые раньше были обоснованными, теперь таковыми не являются. Прежние цели отдельных людей, организаций, а в каком-то смысле и государств сегодня утратили свое значение. Многие из тех, кто готов поверить, что производство перестало быть приоритетом, по-прежнему не готовы принять следующие из этого перемены в действиях людей и политике государства. Эти действия и эта политика будут выглядеть безалаберными и даже опасными. Нечего и говорить, что сторонники расхожей мудрости поспешат этим воспользоваться.
Такое уже случалось. Во время Великой депрессии многие разделяли мнение, что непосредственная и очевидная причина трудностей состоит в дефиците спроса на товары. Считалось вполне закономерным, что сама по себе экономика частного сектора придет к равновесию не на уровне спроса, позволяющего поддерживать полную занятость, а на таком уровне, когда миллионы людей останутся безработными. И вместе с тем на протяжении многих лет оставалась неприемлемой идея, что государство должно компенсировать недостаток частного спроса, привлекая займы и вкладываясь в поддержание занятости. Подобные меры казались совершенным безрассудством. Принять кейнсианский диагноз – это одно, принять предложенное кейнсианцами решение – совсем другое.
Наша жизнь в целом и речь в частности были бы намного проще, если бы мы легче принимали перемены и следующие из них сдвиги в политике. Но тогда нарушилось бы наше (почти азиатское по духу) стремление в политической жизни оборачивать потребности настоящего в риторику прошлого. Хотя производство утратило свое значение, нам по-прежнему приходится делать вид, что это не так.
Число вопросов, ответы на которые мы привыкли давать в зависимости от их влияния на производство (помогают ли они ему и поэтому важны – или вредят), поистине велико. Если что-то способствует росту производства, это хорошо. Если нет – бесполезно. Если что-то вредит производству, это плохо. Если будет доказано, что налог лишает мотивации к труду и тем самым вредит производству, то уже одного этого достаточно, чтобы признать этот налог плохим; даже если внятного доказательства нет, не помешает выразить беспокойство о потенциальном вреде. Старейшая и любимейшая многими тема для споров – таможенные тарифы. Их противники всегда указывали на неэффективность защищаемого таким образом производства – оно потребляет ресурсы, которые можно было эффективнее использовать где-то еще. Они никогда не сомневались, что именно эффективность – решающий критерий. Сторонники таможенных тарифов, хотя и приводили разнообразные доводы против идеи о более высокой эффективности свободной торговли, тоже никогда не подвергали сомнению этот критерий как таковой.
Схожим образом споры по поводу крупных корпораций почти всегда сводились к вопросу их эффективности. Сторонники говорили: крупные корпорации эффективны, ибо обладают особыми компетенциями в своей отрасли. Противники утверждали, что крупные корпорации неэффективны, ибо вышли за пределы наиболее оптимального размера бизнеса[172]. Корпорации обладают немалым политическим весом. До недавних пор этому аспекту их существования не уделяли достаточного внимания. То же можно сказать применительно к профсоюзам. Их поддерживают или осуждают исходя из того, каким видится их воздействие на производительность состоящих в профсоюзе работников. И неважно, что профсоюзы облегчили условия труда, укрепили достоинство своих участников, через правило старшинства обеспечили соблюдение законных прав работников старшего возраста. В расчет принимается только то, как это всё повлияло на производительность труда.
