Конкуренция эта особенно заметна в отношении к важным событиям и переменам в обществе – к экономической и внешней политике и к воздействию правительственных мер на мораль и нравы. Пожалуй, самое почетное занятие наших дней – прогнозирование будущего состояния общества. Никто так не выделяется из общей массы, как мудрец, которому, по всеобщему признанию, дано прозревать будущее и наставлять нас в том, что нужно делать, дабы ускорить или отдалить наступление того или иного события. Интеллектуал, разумеется, считает себя авторитетом в подобных вопросах. Возможно, он в самом деле превосходит австро-американский либеральный мыслитель и экономист, внесший значительный вклад в развитие австрийской школы экономики и считающийся одним из отцов либертарианства. –
бизнесмена в эрудиции и навыке устных выступлений. Этим умениям бизнесмен противопоставляет связь с производством. Он не «теоретик», а «практик». Он движется прямо к цели и знает, как добиваться своего. Жизни он учился в цеху; это дало ему особое понимание положения дел в стране и в мире. Стоит производству лишиться прежнего престижа, и бизнесмен, всё обаяние которого основано на его связи с производством, сразу же проиграет в соперничестве с интеллектуалом за роль провидца. Если он хочет защитить свое нынешнее положение, то ему придется защищать идею особой важности производства. Трудно ожидать от него чего-то иного.
Однако у нас еще будет время поговорить поподробнее о конкуренции между бизнесменом и интеллектуалом за признание современников.
Давно известно, что политика сводит вместе самых несовместимых персонажей. Но редко бывает так, что партнеры и не подозревают о своей тесной (и несуразной) связи. Именно такую странную ситуацию мы наблюдаем применительно к интересам деловых кругов в вопросах производства. Всемерная поддержка бизнеса в его важнейшей роли производителя материальных благ – давняя отличительная особенность американских либералов. Престиж, который бизнесмен извлекал из своей близости к производству, дополнительно подкреплялся общественным весом всей американской либеральной мысли. Причины подобного союза, хотя и требуют разъяснения, довольно просты. Людям, уцепившимся за спасательный плот, не стоит удивляться, обнаружив себя на неведомом берегу в очень странной компании. То же происходит с теми, кто достаточно долго держится за некую идею, игнорируя смену волн и течений. Как часто бывает, ход развития событий в Великобритании в общих чертах (а то и в деталях) повторял американский сценарий.
До 1930-х годов либерал в поиске способов увеличить совокупный выпуск обращался к традиционной проблеме эффективности использования имеющихся ресурсов – капитала, труда и сырья. Он настаивал, порой весьма увлеченно, что на пути к этой цели нужно устранить все препятствия, будь то монополии, тарифное регулирование, препятствия для свободного движения труда и капитала и прочие помехи оптимальному использованию ресурсов. Он не рассматривал такие способы увеличения выпуска, как ускорение накопления капитала, увеличение числа работников или серьезные усилия по технологическому обновлению промышленности[125]. Но самое главное, либерала не интересовало снижение производства во время экономического спада. Этой проблемой вообще никто из политиков всерьез не занимался; консерваторы, как и либералы, беспокоились лишь о «сглаживании» делового цикла. В 1920-е годы политическое лидерство в спорах о средствах смягчения последствий перепадов деловой активности удерживал Герберт Гувер.
Классическая программа американских либералов (до 1930-х годов) ставила целью перераспределение дохода, усиление экономической безопасности и защиту прав и свобод граждан и организаций перед лицом крайне неравномерно и несправедливо распределенной экономической мощи. Предлагались следующие меры: прогрессивный подоходный налог; развитие государственных услуг; защита общественных ресурсов от присвоения частными лицами; расширение системы социальной защиты; поддержка фермеров и других уязвимых групп населения; укрепление профсоюзов;
регулирование деятельности корпораций. Ни одна из этих мер не предназначалась для того, чтобы заметно повлиять на совокупный выпуск в экономике.
В 1930-е всё сильно изменилось. Великая депрессия вызвала спад производства до крайне низкого уровня. С 1929 по 1933 год валовой выпуск в частном секторе потерял от трети до половины объема. Столь грандиозный обвал привлек небывалое внимание к колебаниям совокупного выпуска в экономике и к долгосрочным экономическим и политическим последствиям таких колебаний. Что характерно, людей больше заботило снижение безработицы, нежели рост производства. «Наша величайшая первоочередная задача – вернуть людям работу», – сказал Рузвельт в своей первой инаугурационной речи. С тех пор рост производства постепенно приобретал всё большее значение для американской версии политического либерализма; при этом производство могло быть как самоцелью, так и побочным продуктом борьбы за экономическую безопасность.
