Обширная территория полностью

Однако, учитывая, что в нашей стране почти два миллиона гектаров плантаций этого дерева, риск новой вспышки без преувеличения значительный. Один мицелий способен распространяться на тысячу гектаров, а его споры при высвобождении могут покрыть в десять раз большую площадь. Кроме того, смертность от грибковой инфекции, судя по всему, гораздо более высокая, поскольку из пяти случаев заболевания, недавно зарегистрированных у работников лесного хозяйства, только один нелетальный: мужчина, который после почти двухмесячного пребывания в коме чудесным образом очнулся.

Потому что я почувствовал, вот почему теперь говорю с вами от себя. Когда я был обширным, я не был один. Я не был я, когда почувствовал, как по нам ходят люди. Я видел собак и людей в синих куртках, буквы на их белой одежде, люди смотрели на деревья, на кусты и никогда сюда, вниз. Я приветствовал их, хотел, но не мог говорить, я не был больше отдельным. Чувствовал, как они ходят, и это было не больно, но они нас разрушали. С каждым их шагом мы теряли волосы, мои крупные нервы разрывались. Это было неважно, мы знали, что вырастем снова. Числом нас не догнать. Мы всегда приходим наверх снизу. Всех вместе нас столько, что никакому человеку нет места среди нас.

Сейчас, конечно, когда я вижу и слышу вас, всё не так, как тогда. Сам факт, что я говорю, всё разрушает, делает меня отдельным. Помню этот страх и стыд в воздухе от моего звучащего и услышанного голоса. Жизнь очень долго топтала меня своими конскими копытами, и я уже не мог стать прежним. Но это был я, понимаете? Быть отдельным, а не обширным — вот в чем проблема.

Как поговорить с ней? Что я скажу? Какая странная погода, сколько уже нет дождя? Мама на нас откуда-то смотрит, я знаю. Мертвые что-то знают или только смотрят? Почему они не помогают? Мама, я просил тебя, чтобы папа проснулся. Что я скажу теперь Кате? Сестренка, папа открыл глаза. Он очнулся. Я же не просил, чтобы он съехал с катушек.

Патрисио думал, сидя на остановке напротив больницы. Смотрел на другую сторону улицы: на рассасывающееся скопление журналистов, на припаркованные белые автомобили, на врачей, которые говорили перед камерами, что информирование о состоянии пациента возобновится позже, поскольку ему нужен отдых. Собака, пробегавшая между людьми, остановилась у машины. Пометила колесо, почесала ухо и затрусила дальше, пока не повернула за угол.

Когда он вернулся домой, зазвонил мобильный.

— Да?

— Патрисио? Патрисио Марамбио?

— Да.

— Это тетя Кармела. Как ты?

— Какая, к хренам, тетя?

И повесил трубку.

Ему звонили уже в десятый раз, чтобы узнать об отце. Сначала звонили журналисты, которые профессионально игнорировали все «нет» и резали вопросами по живому. Но это быстро закончилось.

Вскоре стали звонить другие. Телефонные хулиганы, мошенники, авантюристы. Они выдавали себя за кого угодно, лишь бы разузнать хоть что-нибудь. Чье-то имя, какое-то воспоминание об отце. Один тип осмелился спросить что-то о маме, о ее фотографиях в фейсбуке, которыми он время от времени делился. Патрисио предложил встретиться. Они договорились на тот же вечер после захода солнца на одной из площадей на окраине города.

Репортер курил рядом с белым пикапом. Смотрел на пустую детскую площадку с выцветшими качелями. Патрисио с пацанами подошел сзади, схватил этого типа за шею, и втроем они прижали его к стене. Нескольких ударов коленом в живот хватило, чтобы тот открыл рот, куда они засунули его диктофон.

— Давай, придурок, спрашивай теперь. Спрашивай, что хочешь.

Патрисио выключил мобильный и положил его на стол. Пошел на кухню, насыпал корма котам и поставил чайник. Была четверть пятого, и Каталина уже, наверное, едет домой. Он включил компьютер. Было слышно, как жуют коты. Вода всё не закипала. Девочка смотрела на лесные плантации из окна школьного автобуса, и ее немного укачивало. Воздух расширился, чтобы выдавить пузыри пара в свисток чайника.