Жунье впала в отчаяние. Ей захотелось найти несколько пакетиков крысиного яда и просто покончить со всем этим. Нет, так тоже нельзя. Ведь она не одна в этом мире, у нее есть семья. Пока Жунье жива, страдает она одна. Но если она умрет, это принесет боль всем…
Жунье потеряла сон и аппетит. Она чувствовала себя смертельно больной. Через две недели она уже не решалась смотреть на себя в зеркало. Тетка Сюй и мать Сянцяня в два голоса гнали ее к врачу. Но то была болезнь сердца, и от нее не нашлось бы лекарства.
Приближалось пятнадцатое число восьмого месяца по старому календарю. В прошлые годы Жунье, как и все деревенские, старалась непременно наведаться в Двуречье до тринадцатого числа, чтобы принять участие в старинном Празднике урожая. Но в этом году она не могла приехать. И любимая деревня, и веселый праздник теперь не манили Жунье. Даже все, что мечталось, было покрыто уже серой дымкой. До нее доходили слухи, что шаньсийская девица по-прежнему торчит у семьи Сунь. Безжалостный Шаоань! Счастливая простушка! Небось, милуетесь там сейчас, готовитесь повеселиться на празднике. Как я завидую тебе, гордо вышагивающей перед всей деревней! Твои глаза сияют от счастья, твое лицо розовеет, как утренняя заря…
Жунье расплакалась. С недавних пор она избегала ходить к тетке и часто сидела совершенно одна у себя в общежитии. Жунье появлялась только на занятиях и тех мероприятиях учительского коллектива, которые нельзя было пропустить. Все остальное время она сидела взаперти в своей комнатушке, плакала, вздыхала, говорила сама с собой, обращаясь то к Шаоаню, то к коварной разлучнице, то к себе самой. Она была на грани срыва.
Так прошла осень, потом зима, а потом и весна… Скоро должен был наступить апрельский день поминовения. Мир был залит солнечным светом, одет цветами персика и зеленью ив. Жунье, сидя в своем темном уголке, вдруг вспомнила прошлый год, берег реки и Шаоаня. Ей невыносимо захотелось вернуться на то место. Этой печальной прогулкой она собиралась почтить память своей погребенной любви, своей умершей мечты.
Жунье тихо вышла из ворот школы и одна пришла на прежнее место…
И вот, сжимая яркий цветок ириса, она сидела долго-долго и не могла пошевелиться. Цветок в ее руке был с того же склона, что и в прошлом году. Тогда она, смущаясь, глядела во все глаза на Шаоаня, что сидел рядом, покуривая самокрутку. Жунье невольно обернулась и посмотрела на то место, где курил Шаоань. Там шуршала трава. Было пусто.
Жунье просидела на реке все утро. Наконец, медленно распрямив затекшие ноги, она побрела назад. Пройдя немного, с невыразимым чувством обернулась и бросила последний взгляд на склон у воды. Прощай, мой берег, мои синие цветы, над которыми я проливала слезы радости и печали. Я никогда не забуду все это – и даже если однажды окажусь далеко отсюда, я буду возвращаться, хотя бы во сне…
Для Шаопина началось последнее полугодие, которое ему предстояло провести в стенах школы. Он сам не заметил, как с весны семьдесят пятого пролетело полтора года.
Полтора года тянулись бесконечно долго. Все это время Шаопин терпел голод, холод и унижение, и сердце его хранило бессчетное число горьких воспоминаний.
И в то же время дни мелькали, как в калейдоскопе. Шаопин испытывал радость и удовольствие. Он понял много разных вещей, узнал дружбу, узнал мир, избавился от множества предрассудков и предубеждений. Кажется, все только начиналось – и вот оно уже должно было закончиться.
Несмотря на все это, Шаопин был рад наконец окончить школу. Сложные чувства одолевали его.
Еще бóльшую радость дарило ему сознание, что он преодолел восемнадцатилетний рубеж и стал взрослым. Даже если он вернется теперь в деревню, он будет ходить с высоко поднятой головой. Он чувствовал себя независимым. Прежде он был мальчиком, вынужденным во всем полагаться на взрослых. Теперь Шаопин чувствовал, что сможет прожить в этом мире и без их помощи. Еще одним признаком его зрелости было то, что он стал глядеть на поведение взрослых критически. Раньше отец и старший брат говорили и делали то, что, по его мнению, было правильно. Но теперь это было не так. Правда, Шаопин не осмеливался говорить об этом прямо и уж тем более проявлять свою нелестную оценку в действии.
Можно сказать, что у него стали складываться собственные взгляды на жизнь, – пусть она только начиналась.
Больше всего огорчало Шаопина то, что он слишком часто отпрашивался с уроков за эти полтора года. Несмотря на весь политпросвет и бессмысленный труд на земле, в школе все равно шли уроки культурного воспитания. Он пропустил слишком много и восполнить это было уже невозможно. Такой аттестат ничего не стоил. Он был просто бумажкой. Но это не значило, что Шаопин ничему не научился за прошедшие полтора года. Нет, он прочел много книг – из тех, что не задавали в классе.