Цзинь Бо был в хорошем расположении духа. Он бросился доставать подарки для Шаопина и Ланьсян и протянул другу недокуренную сигарету. Шаопин отказался – мол, так и не научился курить. Цзинь Бо смолил одну за другой и громогласно вещал о народных обычаях Цинхая. Внешне он не сильно изменился – кожа по-прежнему была гладкой, как у ребенка, только щеки немного покраснели и обветрились. Это была единственная отметина, оставленная на его лице цинхайскими песчаными бурями. Цзинь Бо расспрашивал Шаопина о жизни бывших одноклассников. Они проговорили до ночи, и Шаопин остался ночевать у Цзиней, как раньше… Цзинь Бо так и не объяснил, почему он вернулся. Шаопин как взрослый человек не стал допытываться.
Скоро в Двуречье прошел слух, что сын Цзинь Цзюньхая стал крутить амуры с девицей из тибетской деревни, и его отослали восвояси. Все были поражены, что парень связался с нацменами. Говорят, эти тибетцы даже не носят белье, жрут руками, как звери, не говоря уже о том, что балакают на своем птичьем языке. Нелегкая дернула да бес попутал, не иначе!
Когда слухи о романтических похождениях Цзинь Бо дошли до Шаопина, он был не слишком удивлен. Шаопин хорошо знал своего друга: Цзинь Бо определенно не был посредственностью – он был человеком сильных чувств, и сплетни о нем вполне могли оказаться правдой. Но Шаопину неудобно было спросить друга напрямую, а сам он молчал. Быть может, Цзинь Бо был глубоко уязвлен произошедшим и сердце его болело. Не следовало его беспокоить.
Цзинь Бо делал вид, что не имеет ничего общего с пересудами. Он стал намного более зрелым и, казалось, почти избавился от подросткового бунтарства. В разговорах с деревенскими держал себя по-взрослому. Но каждый день в сумерках Цзинь Бо в военной форме взбирался зачем-то на гору за Цзиневой излучиной и бродил по ней, как привидение. Позабыв обо всем, он раз за разом выводил одну и ту же цинхайскую народную песню:
Голос Цзинь Бо будил в Шаопине чувство печали.
– Что собираешься теперь делать? – спросил как-то Шаопин.
– Поеду в округ к отцу, стану учиться водить. Неохота торчать в деревне. Буду водителем. А что, дело хорошее, ни от кого не зависишь, и не надо ни с кем путаться… – Цзинь Бо помедлил и добавил: – Есть еще обстоятельства, которые я не должен бы скрывать от тебя. Но сейчас у меня на душе паршиво, не хочу про это говорить. Потом обязательно расскажу тебе все…
Шаопин все понял и кивнул.
Три дня спустя Цзинь Бо уехал в округ. Перед отъездом он сказал Шаопину, что сперва пообвыкнется, посмотрит, получится ли сесть за руль, а на Новый год обязательно приедет в Двуречье. Говорят, в этом году по всем деревням будут народные танцы с песнями…
После отъезда Цзинь Бо работа в школе стала напряженной. На носу были итоговые экзамены, учителя проводили консультации. Некоторым сильно отстающим полагалось консультирование по «особому разряду».
В классе Шаопина учился сын Цзинь Гуанляна, он хорошо знал математику, но китайский – отвратительно. Цзинь Саньчуй был не в состоянии написать даже самое простое сочинение. Шаопин очень беспокоился об его учебе.
Вечером, закончив проверять тетрадки, он обнаружил, что сочинение Саньчуя сплошь состоит из дурацких ошибок. Тогда Шаопин решил пойти к нему домой и наставить его отпрыска на путь истинный.
Визит одного из семьи Сунь в дом Цзинь Гуанляна по деревенским меркам тянул на большую новость. С тех пор как Сунь Юйтин в самом начале «культурной революции» во главе цзаофаней разнес весь дом братьев Цзинь, десять лет ни один человек из семейства Сунь не переступал порог их дома – они даже не здоровались. Теперь же племянник Сунь Юйтина собирался в дом Гуанляна учить его сына уму-разуму. Для Двуречья это было все равно что первый визит Киссинджера в Китай[35].
Когда Шаопин рассказал Шуфан о своей идее, она была очень рада, что он пойдет к ее деверю. Учительница Яо, как человек культурный, считала, что ненормально оставлять тяжелый осадок от давно ушедшего прошлого. Только из-за нежелания задевать деверей у нее долгие годы не хватало смелости нарушить «семейные устои». Когда молодой Сунь продемонстрировал широкий взгляд на вещи, это приятно ее поразило.
Вечером, никого не предупредив, она привела Шаопина в дом, куда совсем недавно переехала семья Гуанляна. Когда семья Цзинь увидела, как племянник Юйтина переступает порог, то замерла от неожиданности.
Зато Саньчуй с большой теплотой и уважением подвинул Шаопину лавку:
– Садитесь, учитель.
– Саньчуй плохо пишет сочинения. Шаопин очень заботится о нем, он пришел разобраться с этой проблемой, – сказала Шуфан деверю и его жене.
Только тут Гуанлян с женой очнулись и засуетились. Хотя они испытывали противоречивые чувства к семейке Сунь, все же тепло встретили посланника доброй воли. Гуанлян заварил огромную чашку чая, а жена побежала на кухню жарить тыквенные семечки.