В деревне на гумнах уже лежало осеннее зерно. Полуголые мужики шевелили лопатами золотистые зерна, и те летели в лазурное небо, и падали, как дождь, и скакали по спинам резвых ребятишек. По тропинкам в поле брели полногрудые женщины – несли своим мужчинам дымящиеся горшки. По канавам то тут, то там попадались коровы, овцы, ослы, лошади, они паслись парами и тройками под зоркими взглядами старших детей. Шаопин знал, что они были из тех, кто выбыл из школы. В деревне никто не сидел без дела. Шла мирная жизнь, полная умиротворенного труда – но Шаопин знал, что в каждом хозяйстве царят в эти дни напряжение и суматоха…
Родное Двуречье лежало перед ним. Сквозь окно машины Шаопин увидел издалека столбик серо-белого дыма над крышей своего дома. Неописуемая теплота и нежность в одно мгновение заполнили его сердце. Милые мои места… Как льнет к вам влюбленная душа…
Когда Шаопин приехал домой, он узнал, что отец написал ему только из-за дележа семейного имущества. В сравнении с другими бедствиями, которые рисовались перед его воображением, это было не так уж серьезно. Шаопин увидел, что брат переживает. Он понимал его.
На кирпичном производстве Шаоань предложил прогуляться и поговорить наедине. Братья сидели у речки, не зная, с чего начать. Шаопин протянул Шаоаню папиросу. Тот, как раньше, сказал, что папиросы – не его, и свернул самокрутку.
– Ты не думай слишком много о разъезде. Папа правильно все решил, вы с Сюлянь должны зажить по-другому… – первым нарушил молчание Шаопин.
Шаоань долго молчал. Наконец он сказал:
– А вы как же? Большая семья, родители уже старики, подмоги никакой…
– Нас с отцом двое мужиков, и потом – где же большая семья? Всего несколько человек, мы сдюжим, – откликнулся Шаопин.
Шаоань задумался, а потом поднял голову и взглянул на младшего брата:
– А что, если так: мы разъедемся, но ты пойдешь к нам на кирпичи? Будем работать вместе, всю прибыль поделим, как братья, – поровну.
– И где же тут отдельное хозяйство? Если уж жить на особицу, то не надо липнуть друг к другу. Братья братьями, но расходиться надо вчистую. Так потом только забот меньше будет. Ты ж не один останешься, а с Сюлянь.
Шаоань долго удивленно смотрел в лицо брата. У него в голове не укладывалось, что тот уже стал взрослым. В Шаопине ощущалась какая-то грубая непреклонность.
– Как можно поделить все между братьями? – спросил Шаоань.
– Так только лучше будет. Знаешь, как говорится: чаще счет – крепче дружба. Братьям надо жить в мире, и я так думаю, что самое первое – нужно оставаться друзьями, а уже потом братьями. Иначе можно стать совсем чужими.
Шаоань не готов был принять эту «теорию». Но он понял, что Шаопин уже не тот, что раньше. Когда он только выучился так разглагольствовать? Внезапно Шаоань ощутил, что огромная тяжесть на его плечах стала словно чуток полегче. Слова брата заставили невольно подумать: раз уж ты так многого добился – может, и правда стоит попробовать?
– А ты что думаешь делать? – спросил он Шаопина.
– Собираюсь прописаться в одной деревне под Желтореченском.
– Что?! – Шаоань был так удивлен, что чуть не подпрыгнул на месте. – Ты тут полдня наводил тень на плетень, чтобы теперь сказать мне, что собираешься свалить ко всем чертям?! Неудивительно, что тебе и дела нет. Ты уедешь – а что родители? Ты о них подумал? Если так, то нам нельзя делить хозяйство.
– Остынь, Шаоань. Я же не по прихоти в город подался. Не веселиться поехал. Думаешь, я там балбесничаю? Думаешь, не работаю? Думаешь, не дам родителям денег? И вообще: если я найду себе место, то, глядишь, и маму с папой заберу.
– Ты что, шутишь? Папа уже не мальчик, чтобы за тобой бегать, – Шаоань взвелся так, что перешел на глумливый тон.
Шаопин знал, что брат не поймет его. Он помолчал немного и произнес:
– Как бы там ни было, давай сделаем так, как сказал папа. Поделим хозяйство. Все остальное потом. Не переживай слишком сильно о нас. Если у меня ничего не выгорит, я вернусь в деревню. Сложно выписаться, а уж прописаться обратно в Двуречье – дело плевое. Неужели меня не возьмут назад? Дай сперва попытаться, если набью шишек, значит, сам заслужил. Разве ты сам не пытаешься, не лезешь из кожи вон? Что же ты тогда занялся кирпичами, а не остался в поле? Хочешь сделать что-то большое? Тогда почему у меня не может быть своего маленького плана?..
Шаоань потерял дар речи.
– Ты поговорил с отцом? – выдавил он.
– Пока нет. С тобой закончим – потом с ним. Ты не бойся, если папа будет против, я останусь работать на земле.
Продолжать не имело смысла. Шаоань тяжело вздохнул и встал.
Шаопин тоже поднялся на ноги. В гробовом молчании они зашагали по тропинке в гору, к печам. Шаоань схватил деревянную форму и принялся за заготовки, Шаопин скинул обувь и носки, закатал штанины и босиком прыгнул в глину. Он стал шуровать железной лопатой, помогая брату…