Она посмотрела на меня удивленно – сначала, – а потом в ее глазах мелькнуло какое-то воспоминание, и она не стала отвечать. Быть может, Лия и сама не была уверена в ответе.
Да, ее молитвы изменились больше всего. Теперь она произносила их не из сердитой покорности долгу, а с ревностной силой, от которой замирал даже сам воздух, призывая слушать ее не только богов, но, казалось, и звезды вместе с ушедшими поколениями. В мире воцарялась такая полнота, словно дыхание всего сущего равнялось с нашим, и я замечала, как она вглядывается в темноту, ее глаза сосредотачивались на чем-то, чего все остальные видеть не могли.
Она больше не боялась своего дара – она принимала его. Лия убеждала, требовала, верила. Да и говорила она о даре теперь такими словами, которых я никогда прежде не слышала: что это способ видеть, познать и довериться; что он заставляет нас проникнуть вглубь себя.
А еще я заметила и проблеск ее сломленности. Она умело ее прятала, однако, когда Натия начала рассказывать Берди и Гвинет о том, что представляет собой армия и застава Дальбрека – а она лишь мельком упомянула имя Рейфа, – Лия вышла на крыльцо, словно была не в силах слушать. Я вышла следом и обнаружила, что она прислонилась лбом к столбику крыльца и просто наблюдает за ливнем.
– Похоже, она очарована армией Дальбрека, – заметила я. – Она слишком юна, чтобы носить все это оружие. Вот уж не думала, что кочевники…
– Кочевники не носят его, – отрезала Лия. – Натия пыталась помочь мне, зашив в подкладку моего плаща нож, и за это ее лагерь дорого заплатил.
– Значит, она хочет возмездия?
– Ее предали те самые люди, которых она принимала в своем доме. Ее привычный уклад существования и невинность были украдены. Первое она еще может вернуть, но второе – уже никогда.
Я попыталась осторожно поддержать разговор.
– Кажется, она очень высокого мнения о короле Дальбрека.
Лия ничего не ответила.
– Что случилось между вами? – спросила я.
На ее скуле блеснул отсвет из окна домика, она слабо качнула головой.
– Что бы ни случилось, это к лучшему.
Я дотронулась до ее плеча, и ее взгляд встретился с моим. И в глазах ее не отражалось ничего хорошего.
– Лия, это же я. Паулина. Мне ты можешь рассказать, – мягко призвала я.
– Оставь. Пожалуйста.
Она хотела было отвернуться, но я держала ее руки крепко.
– Нет, не оставлю. Если ты сделаешь вид, что тебе не больно, боль никуда не исчезнет.
– Я не могу, – отозвалась она. Голос был хриплым. Ее глаза заслезились, и она сердито взмахнула ресницами. – Я не могу думать о нем, – повторила подруга уже более твердо. – На карту поставлено слишком многое, в том числе и его жизнь. Я не могу позволить себе отвлекаться.
– Неужто это все, чем он был? Отвлечением?
– Ты, как никто другой, знаешь, что такие вещи не работают.
– Лия, – настоятельно произнесла я и принялась ждать.
Она прикрыла глаза.
– Он был нужен мне. Но он нужен и своему королевству. Этого никто из нас не может изменить.
– Но?
– Я думала, что он последует за мной, – прошептала Лия. – Вопреки всему. Я знала, что он не может сделать этого. Он даже не собирался, но я все равно оглядывалась через плечо, ожидая, что он передумает. Мы любили друг друга. Мы давали клятвы. Мы поклялись, что никакие королевства и интриги не встанут между нами. Но они встали.
– Расскажи мне все с самого начала. Расскажи так, как я рассказала о Микаэле.
А потом мы проговорили несколько часов. Она рассказывала мне о том, чем не делилась прежде: как впервые поняла, кто он на самом деле; о напряженных минутах перед тем, как они пересекли границу Венды; о записке, которую он все эти месяцы носил в жилете; как ей приходилось притворяться, будто она ненавидит его, когда все, чего она хотела, – это обнять Рейфа; о его обещании начать все сначала; о том, как его голос удерживал ее в этом мире, когда она чувствовала, что ускользает в другой. И об их горьком споре при расставании.
– Когда оставила его, я отмечала каждый день между нами, выводя на земле его последние слова – «это к лучшему», – пока наконец не поверила в их истинность сама. Я нашла свое свадебное платье там, где он его и спрятал, – на чердаке в трактире Берди, – и это снова разодрало все внутри меня. Сколько еще раз мне придется отпустить его, Паулина?
Я смотрела на нее и не знала, что ответить. Даже после всего того, что сделал Микаэль, мне приходилось отпускать его каждый день. Он стал привычным спутником моих мыслей, не более желанным, чем сыпь, но я начинала думать о нем задолго до того, как осознавала, что я делаю. Изгнать его из своих мыслей было все равно что научиться дышать по-новому. Сознательным усилием.
– Я не знаю, Лия, – ответила я. – Но сколько бы времени это ни заняло, я буду рядом.
Я откинулась назад и взглянула на ящик. Теперь дерево было гладким и устойчивым. Потом я поднялась на ноги и повесила его на перила крыльца, чтобы дать просохнуть.
