Мы ввалились с ним в дверь почти одновременно. Дом был тих и пуст – если не считать детского плача. Наши взоры обратились к кровати, и Каден наклонился, извлекая из-под нее какой-то сверток.
– Это ребенок Паулины, – пояснил он, откидывая одеяльце, чтобы убедиться, что младенец не пострадал. – Она бы ни за что не оставила его вот так. – А затем, словно наконец-то осознав мое присутствие, он повернулся ко мне: – А ты какого черта здесь делаешь?
Но прежде чем я успел что-либо ответить, в дверь ворвалась Берди с какой-то девчонкой. Берди принялась кричать и сыпать угрозами и в конце концов потребовала отдать ей ребенка. Началось полное столпотворение и неразбериха, а потом в дом заглянул Оррин и доложил, что снаружи свежие следы лошадей – не принадлежащих нам.
– Их кто-то увез, – сообразил Каден. – Судя по всему, Паулина спрятала ребенка под кроватью, чтобы они не забрали и его тоже.
Девчушка в ту же секунду бросилась к двери.
– Мне срочно нужно в аббатство!
Каден и Берди крикнули ей подождать, но той уже и след простыл. Не понимая, что происходит, я вскочил на лошадь, а едва я догнал ее, как кочевница выхватила нож… И вот тогда-то я и узнал о плане Лии.
Мы сидели втроем бок о бок, прислонившись к каменной стене. Я представляла себе их глаза, уставившиеся в черную пустоту точно так же, как и мои, и была даже благодарна, что не могла видеть лица Паулины, пока она рассказывала о постигшем их предательстве. Голос ее был полон неверия и слабо, опасно колебался между ужасом и холодной яростью. Я думала, что она сломается, однако внезапно в ней поднялось жуткое спокойствие – дикое и жестокое, жаждущее мести.
Гвинет сказала, что перед тем, как их забрали, она услышала крик Паулины с крыльца. А потому она выглянула в окно и, увидев приближающихся солдат, завернула ребенка в одеяло и сунула сверток под кровать.
Голос Паулины снова стал тонким и испуганным.
– Каден ведь найдет его, да? Лия, он найдет его?
Гвинет поспешно бросилась ее заверять, что Каден обязательно услышит плач ребенка, когда вернется с мельницы. Я тоже начала было уговаривать ее, а потом Паулина прикоснулась к моей руке и задела кровавое месиво на моей ладони. От ее прикосновения я застонала.
– Боги благочестивые, что произошло?
Когда их только втолкнули сюда, мы обнялись, однако в темноте подруги не могли видеть моего состояния.
Я уже успела поведать им о своей встрече с отцом, канцлером и стражниками, которые притащили меня сюда, а теперь рассказала и о злополучной встрече с Маликом и его арбалетом.
Паулина пришла в ужас и бросилась отрывать от нижней юбки полосы ткани, чтобы сделать мне перевязку. Гвинет же, спотыкаясь, ощупала углы нашей камеры и наскребла горсть паутины, которой обмотала мою руку. Вряд ли бы придворный лекарь одобрил такие кустарные методы лечения, и все же это должно было помочь замедлить непрерывно сочащуюся из моей руки сукровицу.
– Это было сложно? – спросила Паулина. – Убить его было сложно?
– Нет, – ответила я.
Это было легко. Но сделало ли это меня чудовищем? Ведь так я ощущала себя теперь – клубком зубов и когтей, готовым броситься на любого, кто войдет в эту дверь.
– Как бы я хотела, чтобы у меня в руке тоже был стальной болт, когда пришел Микаэль и указал на нас. – И Паулина, подражая его голосу, в который раз повторила его слова: – Выдать тебя – мой долг. Ведь я – солдат, а ты – разыскиваемая преступница королевства. У меня просто не было другого выбора. – Она туго затянула повязку на моей руке. – Долг! Когда магистрат бросил ему мешочек с монетами, Микаэль пожал плечами так, будто и не знал о вознаграждении за мою голову.
– Но как он узнал, что ты будешь в домике у пруда? – спросила я.
– Боюсь, он знает меня гораздо лучше, чем я его. Полагаю, это он проследил за мной до постоялого двора и известил канцлера. А когда меня там не оказалось, он поразмыслил, куда еще я могла отправиться. В этом домике мы… – Она глубоко вздохнула и не стала заканчивать свою мысль. Ей и не нужно было.
– А я оказалась просто удачным бонусом, – жизнерадостно добавила Гвинет. – О, подождите, пока канцлер не узнает, что я тоже в этом замешана. Вот потеха-то будет. Я давно знаю, насколько восхитительно злобным он может быть.
И тут она впервые заговорила о Симоне. Все же когда тебе грозит смерть, наверное, секреты уже и не кажутся такими уж важными.
Она вздохнула с отвращением, адресованным, как мне показалось, самой себе.
