– Мне было всего девятнадцать, когда я встретила его. Он был старше, влиятельнее, осыпал меня вниманием. Я нашла его очаровательным, если вы можете в это поверить, но, по правде говоря, даже тогда я понимала, что он опасен. Я думала, что по сравнению с моей унылой жизнью горничной в Грейспорте роман с ним – это невероятное приключение. Он носил исключительно дорогую одежду и говорил так прилично, что рядом с ним мне казалось, будто я не менее ценна, чем он. Я снабжала его информацией почти целый год. Из-за порта в нашем трактире часто останавливались лорды и богатые купцы. И только когда двое высокородных, о которых я рассказала ему, были найдены мертвыми в своих постелях, я поняла, насколько он опасен на самом деле. Канцлер сказал мне, что они были «помехой». И все, что я считала в нем интересным, вдруг стало пугающим…
К тому моменту она уже была беременна. Она придумала для него сказку, что нашла работу в другом месте, готовая сказать или сделать все что угодно, лишь бы он не отобрал у нее ребенка. Но он и не пытался остановить ее. Он не обрадовался бы ее положению, а она – слишком боялась того, что он может сделать с ней или малышом. Симона пробыла с матерью всего несколько месяцев. Вскоре у Гвинет закончились средства, ей было не к кому обратиться, и она все еще переживала, что канцлер может ее выследить. Проезжая через Терравин, она заприметила на площади пожилую пару, нянчившуюся с детворой. Сами они были бездетны, и потому Гвинет последовала за ними к дому, в котором царили чистота и уют.
– На их подоконниках даже стояли красные герани в горшках. Я держала Симону на руках, глядя на эти цветы, два часа. Я знала, что они станут ей хорошими родителями. – Гвинет прервалась, и я услышала, как она смахивает слезы со щек. – После того как я оставила ее там, я не возвращалась в Терравин больше двух лет. Все еще боялась, что кто-нибудь обнаружит связь между мной и Симоной, но не проходило ни дня, чтобы я не думала о своей малышке. Они хорошие люди. Мы никогда не говорили об этом – наверное, они знают, что я не хочу, – но они прекрасно понимают, кто я, и выделяют для меня немалое место в их семье. Сейчас она счастливая и милая девочка. И нисколько не похожа на меня, слава богам. Или на него. – Ее голос надломился, словно она только что по-настоящему осознала, что может больше никогда не увидеть свою дочь.
И когда я услышала, как Гвинет сломалась, из моей груди будто испарился весь воздух.
– Перестань! – воскликнула я. – Мы обязательно выберемся отсюда.
– Чертовски верно! – взревела вдруг Паулина.
Поначалу мы с Гвинет испуганно замерли, а потом рассмеялись. Я представила, как Паулина сжимает в кулаке болт с выгравированным на нем именем Микаэля и потрясает им в воздухе. Гвинет протянула руку и взяла меня за плечо. Я закинула вторую на плечо Паулины и притянула ее к нам. Мы прильнули друг к другу, крепко обнявшись, прижались лбом к щеке, подбородком к плечу, и нас связали общие слезы и сила.
– Мы обязательно выберемся отсюда, – еще раз прошептала я.
А потом мы погрузились в молчание, понимая, что нас ждет впереди.
Гвинет отстранилась первой, прислонившись обратно к стене.
– Чего я не могу понять, так это того, почему мы все еще не мертвы. Чего они ждут?
– Разрешения, – ответила я. – Конклав в самом разгаре, и кто-то из них – тот, кто является ключевой фигурой в этом заговоре, – судя по всему, сейчас занят. Например, Королевский книжник.
– Но конклав прервется на полуденную трапезу, – возразила Паулина.
– Значит, у нас есть время только до полудня, – подытожила я.
Может, чуть дольше, если сработает мой запасной план, однако с каждой прошедшей минутой, пока я прислушивалась к колоколам аббатства, я все больше понимала, что и он был сорван.
Меня охватил неистовый гнев. Комизар должен был умереть от моего ножа. Мне стоило разделать его, словно праздничного гуся, а потом насадить его голову на меч и показать толпе в качестве доказательства, что я не испытываю к этому тирану никакой любви.
– Почему они поверили в эту ложь? – спросила я. – Как целое королевство могло принять за чистую монету, что я выйду замуж за Комизара и предам полк собственного брата?
Гвинет вздохнула.
– Они были убиты горем, – промолвила она, – горем и отчаянием. Погибли тридцать три наших лучших воина, и канцлер увидел удобную возможность дать им выплеснуть свою ярость – лицо и имя, которые они хорошо знали. И которое уже однажды отвернулось от них. Им было легко поверить.
