– Чтобы остановить Комизара? Вряд ли. Преимущество, которое дал тебе Рейф, весьма шаткое – даже с учетом одобрения твоей матери.
Я тоже это знала. Церемониальное выступление Первой дочери – это одно, но чтобы она собственноручно управляла королевством – такого еще не случалось. Да, войска, с которыми Андрес вошел в зал, поддержали меня, однако большинство лордов не выглядели убежденными.
– Думаю, твои вельможи все еще сомневаются в надвигающейся угрозе, – добавил Каден.
Ничего другого я и не ждала. Они всю жизнь верили, что Морриган – благословленное королевство избранных Выживших, и ничто не сможет уничтожить его.
– Я смогу убедить их, – заявила я, – и подготовлю к войне против Венды.
– А дальше? Как бы мы оба ни хотели остановить Комизара, я не могу забыть то, что я все еще венданец.
Его глаза встревоженно поискали мои.
– Я знаю, Каден. – Его страхи напомнили мне о моих собственных. – Но мы оба должны помнить, что существуют две Венды. Венда Комизара, которая направляется сейчас сюда, чтобы уничтожить нас, и та, которую мы оба любим. Каким-то образом мы должны сделать так, чтобы все наладилось.
Но как именно это сделать, я не знала. Мы понимали, что Комизар и Совет ни за что не отступят. Их вожделенная награда была прямо у них перед глазами, и они твердо намеревались ее получить. «
Но у меня не было никакого имени. Мой разум был слишком переполнен другими заботами, чтобы принимать это решение.
Я взяла ребенка из рук кормилицы и начала укачивать его, перебирая пальцами мягкие локоны. Они были цвета яркого полуденного солнца. Как и волосы Микаэля.
Однако после того, что он сделал, я даже думать не хотела, что он имеет хоть какое-то отношение к этому ребенку.
Но холодный взгляд моей тети при нашей встрече вставал перед моим мысленным взором снова и снова.
После того как руку Лии обработали и перевязали, мы сняли с нее грязную одежду и вымыли ее. Она так и не пришла в себя, и некогда близкие ей люди смотрели на ее избитое обмякшее тело, лежащее на белых простынях, во все глаза. На ее коже словно был начертан дневник последних месяцев ее жизни: неровный шрам на бедре, порез на горле, треснувшая губа, в которую угодил кулак канцлера, синяки на лице, куда ее били охранники. А когда ее перевернули, чтобы вымыть спину, стал виден и шрам от вырезанной стрелы. И остатки кавы, протянувшейся через плечо.
Глядя на ее изломанное тело, королева и тетки Лии при каждой новой отметине сдерживали рыдания, а фрейлина королевы – она же и моя родная тетя – бросала на меня гневные взгляды.
– Вот во что ты ее втянула! – наконец обвиняюще бросила она.
Я вновь сосредоточилась на полоскании тряпки в тазу, не в силах встретиться с ней взглядом. Меня топило чувство вины. Это была правда. Я была сообщницей Лии. Если бы я не помогла ей, то, быть может, она никогда бы и не сбежала. Но если бы она не сделала этого, то…
Я подняла голову и вгляделась в лицо тети, на котором застыли гнев и разочарование.
– Это был ее выбор.
Она испуганно вздохнула.
– Остановить ее было
– Я не жалею о своем решении, – перебила я. – И я охотно сделала бы это снова!
Рот моей тети раскрылся от ужаса, однако тут леди Бернетта положила руку ей на плечо.
– Паулина права, – мягко сказала она. – Это был выбор Лии, и никто из нас не мог ее остановить.
На этот раз тетя промолчала, пусть в ее глазах и по-прежнему светилось осуждение. Королева у постели Лии тихо всхлипнула и прижала ее руку к своей щеке.
Я смахнула слезы.
– Мне нужно сделать кое-что еще.
А потом я повернулась и вышла из покоев в темный коридор. Однако закрыв за собой дверь, я лишь прислонилась к ней спиной, стараясь проглотить мучительную боль в горле. Меня захлестывали сомнения. Я все еще не рассказала тете о своем сыне.
– Паулина, что случилось? – сразу же бросился ко мне из тени Каден. Я и забыла, что он был тут и ждал новостей о Лии.
– Нет-нет, она в порядке, – ответила я. – Мы пока не знаем, что с ее рукой, но кровотечение удалось остановить. С сердцем тоже все хорошо…
– Но тогда что… – Он было поднял руку к моей щеке, но потом отдернул ее, словно боясь прикоснуться ко мне.
Даже в самых темных тенях он видел мои слезы, однако между нами все еще стояла стена – недоверие, которое я не могла отбросить даже сейчас, и он знал это.
