Очарование тьмы полностью

Я покачала головой, не в силах говорить.

– Скажи мне, – тихо попросил он.

Моя грудь содрогнулась от тяжелого всхлипа. Я заставила себя улыбнуться, пусть слезы и продолжали бесконтрольно течь по моим щекам.

– У меня осталась только одна родная кровь во всем мире, и она уверена, что во всем этом виновата я.

Уголок его рта дернулся.

– Ты? Мы все совершали ошибки, Паулина, и… – он снова поднял руку, и на этот раз его большой палец коснулся моей щеки, вытирая слезу, – твои ошибки – самые незначительные из них.

Я разглядела сожаление в его глазах, и в них все еще плескались мои обвинения. Он судорожно сглотнул.

– Бывает не только кровное родство, Паулина. В одних семьях ты рождаешься, но другие вольна выбирать сама. У тебя есть Лия. Гвинет и Берди. Ты не одинока в этом мире.

Между нами повисла долгая тишина, и я подумала, уж не открыло ли мое неосторожное упоминание о семье его собственных ран, ведь на его лице появилось то же страдальческое выражение, что было несколько часов назад, когда он столкнулся со своим отцом. Мне захотелось что-нибудь сказать ему, предложить какие-то добрые слова утешения, как те, которые он только что сказал мне, но что-то боязливое все еще билось у меня под ребрами. Каден глубоко вздохнул и разорвал эту тишину.

– А еще у тебя есть сын. Ты должна дать ему имя.

Имя. Это было не так уж и сложно.

– Обязательно, – прошептала я и прошмыгнула мимо, сказав, что вскоре он сможет увидеть Лию.

Я снова отдала младенца в руки кормилицы.

– Мне нужно оставить его здесь еще ненадолго, – сказала я ей. – Цитадель все еще пребывает смятении. Там не место для ребенка. Но я вернусь.

Она понимающе кивнула и пообещала позаботиться о мальчике. Однако в глазах ее я разглядела сомнения. Она нежно провела пальцем по его щеке, и мой пока еще безымянный малыш радостно заворочался в ее объятиях.

Из-под края портьер просачивался мягкий красный свет. Он был моим привычным предвестником рассвета в течение семнадцати лет. Странно было снова бродить по своей комнате. Дома. Но ощущения были уже не те. Мои покои стали тесными для меня, сковывающими, словно я пыталась натянуть на себя платье, которое больше не подходило. Слишком многое изменилось за это время.

Мамы нигде не было видно. Тетушка Бернетта и тетушка Клорис приходили проведать меня трижды за ночь – обе усталые и с покрасневшими глазами. Они поили меня густым сиропообразным лекарством, которое прописал врач.

– Это поможет восстановить твою кровь, – прошептала тетушка Бернетта и поцеловала меня в щеку.

Однако, когда я спросила ее, как там отец, на ее лице наметились ямочки тревоги, и она с трудом дала мне ободряющий ответ, сказав, что для его выздоровления потребуется время.

А тетушка Клорис же бросала настороженные взгляды на Кадена, дремавшего в кресле рядом с моей постелью. Ей не нравилось его присутствие, но она лишь сдержанно ворчала о нарушении протокола. В итоге поздно ночью она все же выпроводила его вон, сказав, что для Кадена приготовили отдельные покои в другом крыле цитадели. После мой сон испортился; одни видения растворялись в других, и я проснулась окончательно. Мне приснилось, будто Реган и Брин едут через широкую долину. Что случится дальше, мне не хотелось досматривать.

По настоянию тетушки Бернетты я приняла еще одну дозу тошнотворно сладкого сиропа. Не знаю, было ли это целительное действие сна или все же лекарства работали, но я чувствовала себя лучше, увереннее держалась на ногах.

Я отдернула шторы, и в комнату хлынул свет. Посмотрела на залив – в редкий ясный день там вдали можно было различить скалистый остров Заблудших душ, белые осыпающиеся руины которого ярко сверкали на утреннем солнце. Говорят, древние, которые когда-то были заключены там, до сих пор бьются о стены, которых уже нет, угодив в вечную тюрьму, – воспоминания сковывают их так же крепко, как и железные прутья. Мой взор переместился на запад, к последнему шпилю Голгаты, все еще простирающемуся ввысь и стоически ожидающему своей неминуемой гибели. Некоторые вещи всегда продолжают существовать… а некоторые никогда не должны были сохраниться.

Я услышала стук в дверь. Наконец-то. В моей гардеробной все еще оставалась моя одежда – но упакованная в сундуки, которые Дальбрек услужливо отослал назад. Их так и не открыли. Однако если сегодня мне предстояло выступить перед конклавом снова, да и вообще выполнять какую-либо из множества других возложенных на меня задач, делать это в тонкой одолженной ночной рубашке я не могла. Тетушка Бернетта удалилась за кем-то с ключами, и я уже была на грани того, чтобы отыскать шпильку и отпереть их самостоятельно. День предстоял долгий и трудный.

– Входите, – позвала я, отодвигая портьеру перед гардеробной. – Я здесь.

Раздался звук шагов. Тяжелых. В сапогах. Мое сердце гулко забилось о грудную клетку, и я вернулась в основную комнату.

– Доброе утро, – поздоровался Рейф.

Он снова был в своих одеждах, ведь больше ему не нужно было скрывать, кто он такой.