Очарование тьмы полностью

Мои ноги вновь коснулись пола, а затем на него упали и наши ремни, наше оружие, наша одежда. На секунду мы остановились, чтобы встретиться взорами. Между нами все еще бился страх – страх, что все это было не по-настоящему; страх, что даже эти драгоценные несколько часов могут у нас отобрать. Мир померк, затягивая нас в безопасность темноты, и я вернулась в его объятия. Наши ладони были влажными и ищущими. Не было больше никакой лжи. Не существовало никаких королевств. Между нами не осталось ничего, кроме ощущения нашей кожи, касающейся друг друга. Его голос был теплым и текучим, словно золотое солнце, развязывающее каждый затянутый узелок внутри меня: «Я люблю тебя, я буду любить тебя вечно, что бы ни случилось». Рейф нуждался во мне так же сильно, как и я в нем. Его губы были нежны, скользя по моей шее, груди, и я дрожала и горела одновременно под его поцелуями. Не было больше ни вопросов, ни пауз, ни возможности украсть что-то еще. Были только мы, и все, чем мы когда-либо являлись друг для друга; дни и недели, когда только мы и имели значение. Наши пальцы переплелись, удерживая это, яростно. Его взгляд впился в мой, а затем страх и отчаяние угасли. Наши движения замедлились. Мы опомнились, замерли, коснулись друг друга, сглатывая слезы, которые все еще бушевали внутри нас, и осознали реальность – у нас было всего несколько часов вместе. Рейф склонился надо мной, и его лицо осветило пламя камина. Мир истончился, исчез, и его язык медленно и сладко коснулся моего, становясь затем более настойчивым, требовательным, голодным – этот момент превратился в обещание целой жизни, в лихорадочную потребность и ритм, пульсирующий между нами. Наша кожа стала влажной и обжигающей, а потом я услышала дрожь его дыхания у своего уха и, наконец-то, мое имя сорвалось с его губ: «Лия».

Потом мы лежали в темноте, и я прижималась щекой к его груди. Я ощущала биение его сердца, его дыхание, его тревогу и его тепло. Его пальцы рассеянно чертили линии на моей руке. Мы говорили – прямо как раньше – не о списках и запасах провизии, а о том, что тяготило наши сердца. Рейф рассказал о своей помолвке и о том, почему он не может сдержать свое слово. Дело было не только в том, что он ее не любил. Просто он знал, через что пришлось пройти мне, и дал себе обещание больше не поступать так с людьми. Он вспомнил мои слова о выборе и понял, что дочь генерала тоже этого заслуживает.

– А что, если она хочет выйти за тебя замуж?

– Ей всего четырнадцать, и она даже не знает меня, – возразил Рейф. – Я видел, как она дрожит от страха, но мне отчаянно требовалось поскорее добраться до тебя, так что я подписал бумаги.

– Свен сказал, что расторжение помолвки может стоить тебе трона.

– Это риск, на который мне придется пойти.

– Но если ты объяснишь обстоятельства того, что сделал генерал…

– Я не ребенок, Лия. Я знал, что подписываю. Люди каждый день заключают сделки, чтобы получить то, чего они хотят. Желаемое я получил, и если не выполню свою часть уговора, то предстану лжецом в глазах королевства, которое и без того серьезно сомневается во мне.

Рейф стоял перед немыслимым выбором. Если он все же женится на дочери генерала, то может погубить будущее девушки, которая заслуживает собственного выбора; если откажется – потеряет доверие королевства, которое любит, и ввергнет его в еще большую смуту.

Я попросила его рассказать о Дальбреке – о том, как там обстояли дела после его возвращения. И Рейф поведал мне о похоронах отца, о всех трудностях и проблемах, и я услышала в его голосе озабоченность, однако по мере того, как он рассказывал мне все это, я также отчетливо расслышала и его силу, его глубокую любовь к своему королевству, его стремление вернуться туда. Умение вести за собой людей действительно у него в крови. И потому это делало риск, на который он пошел ради меня и Морригана, еще более значительным. Мое сердце сжалось от боли. Фермер, принц, король… Я действительно любила его. Любила все, чем он когда-либо был, и все, чем он станет, – даже если это случится вдали от меня.

И в этот раз уже я нависла над ним, прильнув к его губам.

Мы засыпали и просыпались всю ночь, опять целуясь, опять шепча, однако в конце концов рассвет наступил, и мир снова ворвался в нашу жизнь. Малиновый отсвет за портьерами возвестил о том, что время нашей совместной ночи истекло. Я лежала, свернувшись калачиком в его объятиях, а его пальцы успокаивающе гладили меня по спине, легонько касаясь моей кавы. Я чуть было не подумала «нашей кавы», однако вовремя поняла, что меньше всего на свете ему хотелось бы быть причастным к пророчеству Венды, пусть для этого и было уже несколько поздно.

Не говоря друг другу ни слова, мы оделись.