Но в душе ей было не до шуток. Здесь не было места иронии. У Аннеты только ум был насмешливый, а любила она слепо, как любят животные. Тяжело было ей, женщине в полном смысле этого слова, скрывать свои чувства. Но ведь её бы подняли на смех, если бы она открыла им своё бедное, изголодавшееся по любви сердце. И она при Сильвии и девушках притворялась равнодушной и пресыщенной, болтала о событиях дня, о людях, которых встречала, рассказывала о том, что слышала, делала и говорила сегодня, — словом, обо всём, что было ей безразлично (ох, как безразлично!..).
Зато ночью, когда Аннета, вернувшись к себе, оставалась одна с ребёнком, она могла без удержу отдаваться своему горю. Да и не только горю, но и радости, страстным порывам любви. Здесь некого было остерегаться, не от кого прятать свои чувства. Здесь её сын принадлежал ей одной, она владела им безраздельно. И она немного злоупотребляла этим, утомляя малыша своей бурной нежностью. Маленький дипломат, понимая, что здесь, вдали от Сильвии, он беспомощен, скрывал своё недовольство: до завтра нужно было как-то ладить с этой сумасбродной матерью. Он придумывал уловку: делал вид, будто ему ужасно хочется спать. Долго притворяться не приходилось — Марк засыпал быстро после полного впечатлений дня. А до этого он лежал на руках у матери с закрытыми глазами — казалось, в полном изнеможении, как обречённый на заклание ягнёнок. И Аннета волей-неволей должна была укладывать его в постель, прервав его лепет. А маленький комедиант в полусне, от которого он постепенно просыпался, пока его несли вниз, украдкой забавлялся, глядя сквозь ресницы на доверчивую маму, созерцавшую его в безмолвном обожании. В такие минуты он сознавал своё превосходство и был ей за это благодарен. Иной раз он даже порывисто обнимал Аннету ручонками за шею, когда она стояла на коленях у его кроватки. Эта неожиданная ласка вознаграждала её за всё. Но случалось это не часто, — Марк был скуп на нежности. И Аннета ложилась спать, не утолив голода. Засыпала она не скоро, долго ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к дыханию ребёнка, а в голове лихорадочно сновали мысли… Она твердила себе: «Он даже не поцеловал меня как следует… Он меня не любит…» И сердце её больно сжималось. Но тут же она одёргивала себя: «Что это я выдумываю!»
Надо было тотчас отогнать эту мысль, — разве можно жить с нею? Нет, это неправда!.. Как может она обвинять своего славного сыночка?.. И она торопливо перебирала воспоминания, отыскивая всё, что было в них лучшего, все проблески нежности у ребёнка, его ласковые словечки. Вспоминая их, она готова была вскочить с постели и кинуться опять целовать мальчика… «Нет, не надо его будить, тсс!.. Какое лёгкое дыхание!.. Сокровище ты моё!.. Как хорошо нам будет вместе, когда ты подрастёшь!»
Настоящее было довольно уныло, и Аннета, чтобы скрасить его, рисовала себе будущую близость с сыном, такую, как ей хотелось. Ей нужен был кумир, чтобы на служение ему тратить те силы, что с некоторых пор опять бродили в ней и не давали покоя.
Это была уже не та тревожная грусть, не то нервное беспокойство, которые мучили её перед болезнью Марка и от которых её отвлекла эта болезнь. Прошли те бездеятельные дни, когда она чувствовала себя опустошённой, — ни сил, ни интереса к чему бы то ни было, штиль перед отливом…
Теперь наступил новый прилив в океане. Он уже возвещал о себе рёвом волн, вздымавшихся в ночной тишине. Материнство на время утолило страсти, а постоянная физическая усталость от трудовой жизни была той плотиной, которая сдерживала их. Но, скопляясь где-то в глубине, они бились об эту преграду, как волны о скалы. Рост души человеческой идёт спиралью, и душа Аннеты сейчас была близка к состоянию, которое она уже раз пережила, лет пять назад, в промежутке между знойным летом в Гризонском отеле и той весной, когда она полюбила Рожэ Бриссо. Да, состояние было близкое к тому, прежнему, но не совсем то. Возвращаясь к прошлому, мы только кружим над ним, не спускаясь. Аннета за эти годы созрела. В её волнении уже не было слепой чистоты молодой девушки. Она стала женщиной, и её желания были остры и отчётливы. Она теперь знала, куда они влекут её, — именно потому она и не хотела к ним прислушиваться. Воля её созрела так же, как её тело. Внутренняя жизнь стала богаче, и все переживания имели чувственный оттенок.
