Аннета приходила домой только вечером, всегда очень голодная. Целый день она странствовала в мире без любви, как в безводной пустыне, и жила мыслью об источнике, из которого напьётся вечером. Она слышала его журчанье, она уже заранее предвкушала, как припадёт к нему губами. И порой на улице какой-нибудь прохожий, когда она улыбалась, вспоминая своего ребёнка, думал, что эта красивая женщина улыбается ему. Как лошадь, почуявшая близость стойла, она, подходя к дому Сильвии, ускоряла шаг, а добравшись, наконец, несмотря на усталость, бегом поднималась по лестнице и смеялась от счастья. Дверь открывалась, она влетала в комнату и набрасывалась на мальчугана: сжимала его в объятиях, тискала, бешено целовала в глаза, в нос, в шейку, куда попало, шумно выражая свою радость и горячую нежность. А Марк, который до её прихода был занят игрой, или, удобно усевшись на мягком пуфе, степенно рисовал мелом палочки, или развлекался тем, что путал нитки разных цветов, бывал недоволен её вторжением. Эта большая, стремительная женщина вбегала так неожиданно, хватала его так бесцеремонно, вертела, кричала что-то ему прямо в уши, душила поцелуями… Нет, это ему совсем не нравилось! Им распоряжались против его воли — это было возмутительно! Он никак не мог с этим примириться. Если он сердито отбивался, она ещё неистовее начинала целовать и тормошить его, и при этом сколько крику, сколько смеха!.. Марку всё в ней не нравилось: бесцеремонность, шумливость, резкость… Он очень хорошо понимал, что мать его любит, восторгается им, он даже согласен был — пусть целует! Но надо же вести себя приличнее! И откуда только она взялась такая? Вот тётя Сильвия и её девушки были гораздо лучше. Они играли с ним и тоже смеялись и шумели, но никогда не вопили так неистово, не хватали его так грубо, не душили поцелуями! Он не понимал, почему Сильвия, так хорошо умевшая задавать головомойки своим подчинённым, не научит приличным манерам эту невоспитанную особу, отчего тётушка не пытается оградить его от этих вольностей. А Сильвия, напротив, обходилась с Аннетой ласково и как с равной — с другими она так не разговаривала. Она всё твердила Марку:
— Ну будь же ласковее! Поцелуй маму!
Да, эта женщина его мама, он это, конечно, знал, но это ещё не причина так вести себя! Он понимал, что Аннета тоже некая домашняя власть. Он ещё очень хорошо помнил теплоту её груди, он сохранял ещё в жадном ротике сладкий вкус её молока, а в своём теле птенчика — золотистую тень укрывавшего его крыла. И ещё недавно, когда он был так болен и невидимый враг сжимал ему горло, над ним все ночи напролёт склонялась голова всемогущей защитницы… Да, да, всё это было так! Но сейчас она ему больше была не нужна. Если он и хранил где-то в глубине памяти все эти воспоминания вместе с множеством других, они уже не имели для него никакого значения. Когда-нибудь потом, может быть… Там видно будет… А теперь каждый миг приносил ему новые дары неба — только успевай собирать! Дети — народ неблагодарный. Mens momentanea…[47] Неужели вы думаете, что у них есть время вспоминать то, что их радовало вчера? Им дорого только то, что тешит их сегодня. Аннета сделала большую ошибку, позволив другим затмить себя сегодня и стать мальчику приятнее и даже нужнее. Почему это мама, вместо того чтобы целый день шататься бог знает где, а вечером появляться так некстати и набрасываться на него, не возилась с ним постоянно, не ухаживала за ним, как Сильвия и все девушки? А если так — тем хуже для неё! И Марк только снисходительно терпел бурные ласки Аннеты, отвечая на дождь нелепых вопросов влюблённой матери неохотными и равнодушными «да», «нет», «здравствуй», а потом, вытирая щёку, спасался бегством от этого ливня и возвращался к своим играм или на колени к Сильвии.
Аннета не могла не видеть, что Марк любит Сильвию больше, чем её. Сильвия видела это ещё лучше. Они вместе смеялись над этим, и обе как будто не придавали этому ни малейшего значения. Но втайне Сильвия была польщена, а Аннета ревновала. Они не хотели сознаться в таких чувствах даже самим себе. Сильвия была добрая девушка и заставляла неласкового мальчишку целовать Аннету. Эти вынужденные поцелуи доставляли Аннете мало радости, зато Сильвия была довольна. Она не признавалась себе, что обкрадывает сад бедняка, а потом с царской щедростью предлагает ему несколько плодов из его же сада. Таких вещей люди себе не говорят, чтобы не растревожить докучливую совесть, но тем больше они тешатся ими втихомолку. И Сильвия без всякого сознательного коварства любила при сестре подчёркивать свою власть над ребёнком, ласки его доставляли ей больше удовольствия, когда при этом бывала Аннета. Аннета с притворной шутливостью говорила небрежно:
— С глаз долой — из сердца вон!
