Такое чувство Аннета замечала в женщинах, с которыми ей приходилось конкурировать, и оно ей было понятно: ведь по сравнению с этими женщинами она могла считаться счастливицей. Если она и работала, чтобы не быть сестре обузой, то всё же у неё была сестра, и ей не грозили ужасы нищеты. Она не испытывала лихорадочной неуверенности в завтрашнем дне. Ребёнок был ей утехой в жизни, и никто не покушался отнять его у неё. Как же можно было сравнивать её судьбу с судьбой хотя бы той женщины, историю которой ей довелось узнать, — учительницы, уволенной за то, что она, как и Аннета, имела смелость стать незамужней матерью? Правда, вначале её терпели на службе, поставив условием, чтобы она скрывала, что у неё есть ребёнок. Она была сослана, как опальная, на работу в деревенскую глушь и вынуждена была расстаться со своим малышом. Но когда он заболел, она не выдержала и помчалась к нему. Тайна её открылась, и добродетельные жители деревни стали грубо издеваться над ней. А университетское начальство, разумеется, санкционировало «приговор народа», вышвырнув на улицу мать с ребёнком как нарушителей кодекса морали. Вот у кого Аннете приходилось отбивать жалкий кусок хлеба! Она не предлагала своих услуг там, где домогалась работы эта женщина. Но её всегда предпочитали другим именно потому, что, меньше нуждаясь в работе, она не гналась за ней так настойчиво, как они. Люди не уважают тех, кто голоден. И несчастные, остававшиеся за бортом, видели в Аннете захватчицу, которая их обкрадывает. Они сознавали, что несправедливы к ней, но, когда человек сам является жертвой несправедливости, ему надо на ком-нибудь выместить обиду. Аннета наблюдала теперь самую страшную борьбу, борьбу трудящихся не с природой, не с обстоятельствами, не с богачами, чтобы вырвать у них кусок хлеба, — нет, борьбу тружеников между собой, вырывание друг у друга крох, падающих со стола богачей или скаредного Креза — государства… Вот что делала тяжкая нищета! А для женщин она была ещё тяжелее, в особенности для женщин того времени, ещё не сплотившихся: они вели между собой войну первобытных дикарей, один на один. Вместо того чтобы объединить свои силы, они их дробили…
Аннета крепилась, хотя сердце её часто обливалось кровью, и, несмотря ни на что, весело шла вперёд, побуждаемая новизной своей неблагодарной задачи, запасом сил, искавших применения, и мыслью о своём малыше, озарявшем радостью её дни.
Марк целый день проводил в мастерской Сильвии. Тётушка Викторина умерла вскоре после переезда. Она не могла пережить разлуки со старым домом, старой мебелью и привычками полувековой мирной жизни. А так как Аннета с утра до вечера не бывала дома, Сильвия брала малыша к себе. Заказчицы и мастерицы ласкали его, как домашнего котёнка. Он лазил повсюду на четвереньках, обследовал каждый уголок или сидел под столом и подбирал крючки, лоскутки, разматывал клубки ниток. Его пичкали сладостями и осыпали поцелуями. Марку в то время шёл уже четвёртый год. Он был, как Аннета, светлый шатен, ещё бледненький после тяжёлой болезни. Для этого мальчугана жизнь представляла непрерывную смену зрелищ. Сильвия могла бы припомнить впечатления своего собственного раннего детства, когда она, забравшись под стол матери, подслушивала разговоры заказчиц. Но взрослым, взирающим на мир с высоты своих ходуль, открывается совсем иное поле зрения, — они уже не видят того, что улавливают глаза ребёнка. Да и розовым ушкам Марка было что послушать в мастерской, когда у женщин развязывались языки, дерзкие, бесстыдные и насмешливые! Сильвия и её паства не грешили чрезмерной чопорностью. Под смех и пересуды иголка живее снуёт в пальцах… Присутствие мальчика никого не смущало: «Что он понимает?..» Вероятно, он и в самом деле не понимал, но он всё впитывал в себя, ничего не пропускал мимо ушей. Дети всё подбирают, всё ощупывают, всё исследуют. Беда тому, что валяется без присмотра и попадёт к ним в руки! Забравшись под стул, Марк совал в рот всё, что падало сверху, — крошки печенья, пуговицы, косточки. Точно так же подхватывал он всякое слово, — правда, ещё не понимая, но для того, чтобы понять. И эти слова он пережёвывал, заучивал, напевал…
— Ах ты поросёнок!..
Ученица вырывала у мальчика ленту, которую он сосал или в азарте исследования засовывал себе в нос. Но нельзя было вырвать у него подслушанные и проглоченные слова. Пока он ещё ими не пользовался — что ему было с ними делать? Но ни одно не пропадало даром.
