Таким образом, новое появление этих знакомых и пугающих страстей, как душный полдень, предвещало грозу. Гнетущая тишина таила в себе близкие тревоги. Она пришла на смену беззаботной радости, беспечным печалям юного утра. До сих пор тени, набегавшие порой на лицо Аннеты, быстро рассеивались. Теперь она была в постоянном напряжении. Если она на людях забывала следить за собой, если её не отвлекало присутствие ребёнка, она была молчалива, и между бровями у неё появлялась резкая складка. Поймав себя на этом, она бесшумно исчезала из комнаты. И если бы кто-нибудь, обеспокоенный её отсутствием, вздумал её искать, он нашёл бы Аннету в её квартире — она убирала, стелила постель, переворачивала матрац, чистила мебель или вытирала окна, суетясь больше, чем нужно, но не заглушая этим душевного смятения. Она часто задумывалась во время работы, стоя с тряпкой в руке на стуле или облокотясь на подоконник. В такие минуты она забывала не только о прошлом, но и о настоящем, о живых и о мёртвых, даже о ребёнке. Она смотрела и ничего не видела, она слушала, не слыша, она думала без мыслей. Пламя, горящее в пустоте. Парус на ветру в открытом море. Она чувствовала, как мощное дыхание этого ветра пронизывает её, и корабль содрогается всеми своими мачтами… Постепенно из бесконечности выступали лики вещей, её окружавших. В окно, у которого она стояла, доносились со двора знакомые звуки; она узнавала певучий голосок своего мальчика. Но и он не нарушал её грёз наяву, только придавал им другую окраску… Он был как пение птицы в летний день… О сердце, залитое солнцем, какой запас любви ещё хранится в тебе! Полными пригоршнями черпать жизнь!.. Но улов был слишком тяжёл… Душа не могла его удержать и погружалась в огненную бездну, где не было ни пения, ни голоса её ребёнка, ни её, Аннеты, — ничего, только могучий жаркий трепет…
Аннета пробуждалась от своих грёз, стоя всё на том же месте у окна.
Но по ночам неотвязные сны, исчезнувшие было после рождения Марка, теперь снова возвращались, непрерывно сменяя друг друга. Аннета катилась из одного в другой, словно с этажа на этаж. А утром вставала разбитая и словно сожжённая, пережив в одну ночь десять ночей. И не хотела вспоминать того, что ей снилось…
Окружающие замечали, что у неё озабоченное лицо, рассеянный взгляд. Им была непонятна резкая перемена в Аннете, но они не тревожились, объясняя её внешними причинами — материальными затруднениями. А между тем эта тревожная перемена была началом глубокого обновления. Аннета этого не сознавала и переживала её как период своеобразной беременности, более томительной, чем бремя будущего материнства. Да это и было своего рода материнство — рождение скрытой души. Она, как семя, зарыта в глубине человеческого перегноя, хранящего в себе отбросы поколений. Извлечь её оттуда — дело целой долгой жизни. Да, целая жизнь уходит на это рождение человека. И часто акушеркой бывает смерть.
Аннета испытывала тайный страх перед неведомым существом, которое когда-нибудь вырвется из неё на свободу. В припадках страха и стыда она замыкалась в себе, вся уходила в свою бурную внутреннюю жизнь, оставаясь наедине с этим пребывающим в ней новым человеком. Отношения между ними были враждебные. Атмосфера была насыщена электричеством, и в этой предгрозовой тиши то срывались, то снова замирали вихри. Аннета чуяла опасность. Напрасно старалась она отодвинуть в тень то, что её смущало. В тени или не в тени — это всё же оставалось в ней, в её смятенной душе. А знать, что твоя душа сверху донизу заселена неведомыми существами, — это не очень-то успокоительно!..
«Ведь это всё — я… Но чего „оно“ хочет от меня? Чего я сама хочу?»
Она отвечала себе:
«Тебе нечего больше желать. У тебя есть то, чего ты хотела».
Усилием воли Аннета обращала весь пыл своей любви на ребёнка. Эти порывы материнской страсти не приносили ей счастья. Ненормальная, чрезмерная, болезненная (ибо это были неудачные попытки перевести на иной путь совершенно другие инстинкты, обмануть которые было нельзя), страсть эта могла привести только к разочарованию. Она отталкивала ребёнка. Марк восставал против такого насилия над ним и уже не скрывал от матери возмущения. Она ему докучала своими нежностями, и он высказывал это в коротеньких гневных монологах, которых Аннета, к счастью, не слышала. Зато их как-то раз подслушала Сильвия и разбранила его, хохоча при этом во всё горло. Марк, стоя в углу за дверью, разговаривал со стенкой. Размахивая руками, он решительно и сердито твердил:
— Надоела мне эта женщина! Надоела!..
