Извлечённый из-под стола или юбок, где он с любопытством наблюдал движения ног и пленных пальцев, зажатых в ботинках, и вынужденный занять позицию, которая в мире взрослых считается нормальной и приличной, он смирно и послушно сидел на низенькой скамеечке у ног Сильвии или другой женщины, потому что его тётушка редко сидела спокойно на одном месте. Он тёрся щекой о тёплую ткань юбки и, запрокинув голову, глядя снизу вверх, видел склонённые лица, прищуренные глаза с бегающими зрачками, живыми и блестящими, перекусывавшие нитку зубы с пузырившейся меж них слюной, или закусившие нижнюю губу, а повыше — трепещущие ноздри с красными жилками. Или наблюдал, как бегает иголка в пальцах. По временам чья-нибудь рука щекотала его под подбородком, рука с напёрстком на пальце, и напёрсток холодил шею… От малыша и тут, как всегда, ничто не ускользало: теплота или свежесть этой чужой руки, покрывающий её мягкий пушок, розоватые отблески и янтарные тени на коже, запах женского тела… Конечно, он подмечал всё бессознательно. В многостороннем и многогранном сознании ребёнка, воспринимающего мир, мимоходом запечатлевалось всё, словно на фотографической плёнке… Женщины в мастерской и не подозревали, что они с ног до головы отпечатывались на этой чувствительной пластинке. Но Марк их воспринимал не целиком, а как бы по кусочкам, и некоторых кусочков не хватало — как в игре-головоломке, где части картинки перемешаны. Отсюда — необъяснимые привязанности Марка, разнообразные и пылкие, но преходящие. Окружающие считали их просто капризами, однако дело тут было не столько в его непостоянстве, сколько в том, что ребёнка привлекал не человек, а что-нибудь одно в этом человеке. Трудно сказать, что именно нравилось ему в той или иной из окружающих его женщин. Как настоящий котёнок, он любил не людей, а скорее — их мягкие руки, ласкавшие его. Он любил мастерскую, как совокупность этих ласк, она была его домашним очагом. Марк был откровенный эгоист и с полным правом на это: маленькому созидателю нужно было прежде всего создать своё «я». Да, он был чистосердечным эгоистом, даже в своей любви. Он ластился к взрослым, потому что хотел понравиться и потому что находил в этом удовольствие. И притом ластился не ко всем, а только к своим избранницам.
С первых же дней ему больше всех полюбилась Сильвия. Он инстинктом, как домашнее животное, сразу понял, что она — божество этого очага, хозяйка и госпожа, которая раздаёт пищу, поцелуи, которая «делает погоду» и, значит, угождать ей выгодно. А ещё выгоднее быть её любимцем. И мальчик быстро подметил, что эта привилегия ему дана. Впрочем, он ничуть не сомневался, что заслуживает её, и принимал как должное, но всё же с некоторым удовлетворением, приятные и лестные знаки внимания со стороны верховной владычицы мастерской. Сильвия его баловала, ласкала, восторгалась его ухватками, словечками, его умом, красотой, его глазами, носом, ртом. Она и всех посетительниц заставляла им восхищаться, хвастала им так, как будто это она произвела его на свет. Правда, иной раз она обзывала его «поросёнком» и «негодным мальчишкой», утирала ему нос, давала шлепка, но когда это делала она, он не обижался и даже не находил в этом ничего особенно неприятного (что не мешало ему громко протестовать). Не всякий удостаивается шлепков от руки королевы! От девушек в мастерской, от какой-нибудь мелкой сошки он бы этого ни за что не потерпел, боже упаси! К тому же Сильвия и сама по себе, без своего скипетра, нравилась ему. В беспорядочной груде впечатлений, нагромождённых в его душе, больше всего было от Сильвии. Он любил зарываться в её юбки и, уткнувшись головой ей в живот, слушать как бы сквозь тело Сильвии её смех и голос; или, вскарабкавшись к ней на колени, охватив ручонками её шею, тереться носом, губами и глазами о нежную щёку, о светлые завитки около уха, которые так хорошо пахли. Для ребёнка осязание — то же, что для взрослого — глаза. Оно — талисман, который раздвигает перед ним стены и помогает ткать мечту о том, что он как будто видел, мечту о жизни. Маленький Марк ткал свою мечту. И, ещё не зная, что такое эти светлые завитки, эта щека, этот голос и смех, эта Сильвия, не зная, что такое «я» и «моё», он уже думал:
«Это моё».
