Ей и на следующий день не пришлось переменить мнение о Жюльене. Он оттаивал только дома, наедине с самим собой. Но стоило ему увидеть Аннету, как у него опять отнялся язык. Это его самого поразило. Он собирался сказать ей так много (готовился к этому разговору, как к лекции), — и всё вдруг куда-то улетучилось, когда он встретил взгляд Аннеты. То, что он говорил, было лишь безвкусным экстрактом признаний, которые он много раз разогревал в себе… Ему самому было скучно слушать, как он мямлил. Уверенность вернулась к нему только тогда, когда речь зашла уже не о нём, а о достижениях науки. Тут он заговорил чётко, ясно и даже оживился. Аннете только того и надо было. Стремясь пополнить свои знания, она засыпала Жюльена вопросами, на которые он отвечал охотно, потому что у Аннеты был быстрый ум, и если живое воображение часто увлекало её на ложный путь, достаточно было одного слова, чтобы она всё поняла и мысли её приняли нужное направление… Жюльену нравилось её внимательное лицо и глаза, которые так и впивались в него, чтобы на лету схватить его мысль, и вдруг светлели: это значило, что она поняла… Радость обмена мыслями, которые, подобно невидимому солнцу, освещают огромные горизонты! Радость идти вместе путями новых открытий, путями, где он был ей проводником! Каким наслаждением для обоих была эта беседа в сосредоточенной тишине зала, полного книг, храма мысли!
Наслаждение для Жюльена, но не для соседей! Ибо он говорил уже во весь голос, забыв, что вокруг люди. Аннета с улыбкой остановила его и встала, собираясь уходить. Он вышел с ней, но на улице, где перед ним не было письменного стола и книг, опять стал таким же жалким и беспомощным, как накануне. Аннета пробовала вызвать его на разговор о самом себе — напрасный труд! И всё-таки Жюльен никак не мог расстаться с ней, вздумал провожать её до самого дома. Он держался натянуто, как человек, внутренне сжавшийся, был резок от застенчивости, а временами даже становился невежлив… Словом, он был невыносим! И Аннета с лёгким раздражением думала:
«О господи, как бы поскорее от него отделаться?»
Жюльен заметил её молчаливость, насмешливые складки в углах рта. Он вдруг остановился и сказал огорчённо:
— Простите, я вам надоел!.. Да, знаю, знаю — я такой скучный человек!.. Не умею говорить, отвык… Это оттого, что я всегда один. Мать у меня хорошая, очень хорошая, но с ней я не могу делиться мыслями. Многие из этих мыслей только встревожили бы её, она их не поймёт… И мне за всю жизнь не пришлось встретить человека, которому они были бы интересны… Да я этого уже и не жду… Вы были так добры, терпеливо слушали меня, и вот мне захотелось вам рассказать… Но это невозможно, невозможно передать, это надо хранить про себя… Никому не интересно… И мужчина должен уметь молчать… Жить молча… Простите, что наскучил вам…
Аннета была тронута. В его словах звучало искреннее волнение. Эта смесь скромности и грустной гордости поразила её, под холодной сдержанностью она угадывала тяжёлое разочарование и оскорблённое чувство. И, увлечённая одним из тех душевных порывов, которым она никогда не могла противиться, почувствовала к Жюльену нежную жалость; она сказала горячо:
— Нет, нет, не жалейте ни о чём! Это я вас должна благодарить. Очень хорошо, что вы так говорили со мной… то есть пытались говорить, — тут же поправила она себя с едва заметной насмешкой, в которой на этот раз не было ничего обидного. — Да, да… это нелегко, когда человек не привык… А мне нравится, что вы не привыкли о себе говорить!.. Слишком много на свете болтунов! Впрочем, я, может быть, вас приучу… Вы не против? Ведь у вас нет никого, с кем вы могли бы говорить по-настоящему!
Волнение помешало Жюльену ответить. Но в глазах его Аннета прочла робкую благодарность. И, хотя ей давно пора было домой, она повернула обратно, чтобы ещё несколько минут погулять с ним. Она говорила с Жюльеном, как добрый товарищ, как мать, сердечно и просто, и этот тон действовал на него подобно прикосновению прохладной руки к пылающему лбу. Да, он был больно ушиблен, этот взрослый мальчик, такой угрюмый на вид, и нуждался в очень бережном обращении… Сейчас он начал оживать… Однако пора было идти домой. Аннета спросила, не хочет ли он иногда встречаться с нею. Оба решили, что ту работу, которую они делали в библиотеке, можно с таким же успехом делать в Люксембургском саду или…
— А почему бы не у меня?
И, пригласив его прийти в одно из ближайших воскресений, Аннета умчалась, не дожидаясь ответа…
Ах, как красноречив мог бы он быть сейчас, а её уже не было!.. Жюльен стал припоминать всё сначала, восторгался добротой Аннеты. И так как этот человек с уравновешенным умом не способен был соблюдать меру в делах сердца, то от уверенности, что любви его суждено остаться неразделённой, он без всякой последовательности перешёл к надежде, что, быть может…
