Жюльен очень хорошо понимал её. Уж ему-то не надо было объяснять, как убийственна суета мирская и как прекрасны покой и уединение! Ещё больше сблизило его с Аннетой то, что она сказала затем: что, к счастью, среди этого потопа есть ещё островки, где можно укрыться, — чудесные стихи, а главное — музыка. Поэзией Жюльен не увлекался: язык её был ему недоступен, и он относился к ней с каким-то недоверием, как многие люди мысли, которые часто создают себе собственную поэзию, но не чувствуют глубокой и трепетной музыки слов. Зато другая музыка, язык звуков, им доступна. Жюльен сказал Аннете, что он любит музыку, но, к несчастью, не имеет возможности ходить на концерты — не хватает времени и денег.
— У меня тоже мало и того и другого, — заметила Аннета. — Но я всё-таки хожу.
У Жюльена не было такого запаса жизненной энергии. После трудового дня он сидел дома, в четырёх стенах. И он не умел играть ни на одном инструменте. В комнате Аннеты он увидел пианино.
— Вы играете?
— Да, но не так-то это легко! — сказала Аннета со смехом. — Разве он даст спокойно посидеть за пианино?
Удивлённый и смутно обеспокоенный, Жюльен спросил, кто же ей мешает играть. В эту минуту Аннета насторожилась: на лестнице топотали детские ножки. Она бросилась открывать дверь:
— А вот и он! Сейчас увидите это чудовище!
Она впустила Марка, который прибежал снизу, от тётки.
Жюльен всё ещё ничего не понимал.
— Это мой мальчуган… Ну, поздоровайся же, Марк!
Жюльен разом свалился с небес на землю. Аннета никак не думала, что это его так поразит. Она продолжала весело болтать, удерживая Марка, который пытался улизнуть:
— Как видите, я всё же не теряла времени даром.
У Жюльена не хватило духу ответить что-нибудь — он только изобразил на лице вымученную и довольно глупую улыбку. Он всеми силами старался скрыть своё волнение. Марку удалось вывернуться из рук матери, так и не поздоровавшись с гостем. (Он находил эту церемонию нелепой и всегда от неё увиливал, предоставляя матери «говорить всякие пустяки», — он отлично знал, что через минуту она забудет о его проступке и заговорит о чём-нибудь другом: «Эти женщины такие бестолковые!..») Спрятавшись в складках портьеры, в четырёх шагах от Жюльена, мальчик стоял, крутя в пальцах шнур, и сурово разглядывал «чужого». Он очень быстро, на свой детский лад (и не так уж неверно), оценил положение. Жюльен ему не понравился, и мнение это было бесповоротно. Дело было решено раз и навсегда.
Жюльен, которого это упорное разглядывание ещё больше смутило, пытался поддерживать разговор с Аннетой и в то же время не переставал думать о своём. Из-за этого он только путался и в словах и в мыслях. Всё-таки понемногу он успокоился. Правда, не совсем. Он ни минуты не сомневался, что Аннета замужем: она держала себя так уверенно! Но где же муж? Жив или умер? Аннета не носила траура… Нет, Жюльен не мог успокоиться!.. Куда же девался этот человек? Задать такой вопрос прямо он не решался. После всяких окольных манёвров он, наконец, рискнул небрежно, как бы вскользь (ему, впрочем, казалось, что это было сделано очень ловко), ввернуть в разговор вопрос:
— И давно вы живёте одна?
Аннета возразила:
— Прежде всего я не одна. — И указала на своего мальчика.
Жюльен так больше ничего и не узнал. Но из её ответа можно было заключить, что она живёт вдвоём с ребёнком, и говорила она об этом весело, поэтому Жюльен решил, что она овдовела давно, очень давно, и больше об этом не горюет. Логика человека пристрастного угодливо подсказывала ему как будто неопровержимый вывод:
«Итак, господин Мальбрук скончался…»
Что ж, царствие ему небесное, этому мужу! Он уже не опасен! Жюльен бросил на его гроб горсть земли и, повернувшись к малышу, деланно улыбнулся. Теперь Марк начинал ему нравиться.
Но зато он Марку вовсе не нравился. Жюльену строение атомных тел было куда понятнее, чем детская душа. Марк сразу почувствовал, что ласковость его неискренна. Он повернулся к гостю спиной и проворчал:
— Не хочу, чтобы он надо мной смеялся!
Аннету очень забавляли тщетные попытки Жюльена умилостивить её сына. Она сочла своим долгом загладить невежливость Марка и стала расспрашивать Жюльена, как он живёт, слушая его ответы сперва немного рассеянно, потом с живым интересом. И Жюльен, которому уютный полумрак всегда придавал смелости и уверенности, теперь рассказывал о себе откровенно. Он был простодушен, не рисовался никогда — почти никогда, несмотря на желание нравиться. Во всём, что он с такой искренностью говорил, чувствовалась чистота души, необычная для парижанина его лет. О том, что ему было дорого, он говорил с большим душевным тактом, под которым угадывалось с трудом сдерживаемое волнение. В эти минуты полной непринуждённости, ободрённый сочувственным вниманием Аннеты, он раскрывал своё подлинное «я», и отблеск душевной красоты оживлял его лицо. Аннета смотрела на него пристально, с чувством, совсем не похожим на прежнее приветливое безразличие.
