Аннета ничуть не догадывалась о том, что происходило в душе Жюльена. Невзрачная наружность её нового приятеля казалась ей верной порукой, что она в него не влюбится, и у неё даже возникла смешная уверенность, будто и самому Жюльену это обстоятельство мешает влюбляться. Она его уважала, она жалела его, а жалость рождала чувство симпатии. Приятно было сознавать, что она делает добро другому человеку, и от этого он был ей ещё приятнее. Ей и в голову не приходило подозрение относительно истинных чувств Жюльена, а тем более своих чувств к нему.
Она забыла о своём приглашении, но в следующее воскресенье Жюльен напомнил ей о нём, придя навестить её, и она встретила его с удивлением и непритворной радостью. А Жюльен, всю неделю ожидавший этой минуты, думавший только о ней, не заметил удивления Аннеты и видел одну только её радость, которая его воодушевила. В этот день была скверная погода, и Аннета не собиралась выходить из дому. Она не ждала, что кто-нибудь придёт, и была одета небрежно, по-домашнему. В комнате царил беспорядок — об этом постарался малыш. Как бы вы ни любили порядок, дети заставят вас отказаться от этой привычки, точно так же, как от многих прекрасных планов, которые вы строили без них. Жюльен, всё относя к себе, увидел в этом живописном беспорядке, конечно, не искусственный эффект, а доказательство, что его принимают запросто, как друга, как своего человека. Он вошёл с бьющимся сердцем, но, твёрдо решив на этот раз произвести выгодное впечатление, напустил на себя важность и апломб. Это к нему совсем не шло. Притом Аннете было неприятно, что он её застал в таком виде, и она досадовала на нежданного гостя за бесцеремонное вторжение. Как только Жюльен заметил холодность Аннеты, его самоуверенность сразу испарилась. Наступило неловкое молчание. Жюльен не решался больше вымолвить ни слова. Аннета ждала с надменно-иронической миной…
«Не воображай, мой милый, что я и сегодня буду тебя выручать!..»
Но, увидев уголком глаза, какой несчастный, пришибленный вид у «завоевателя», она вдруг почувствовала весь комизм положения и громко расхохоталась. Натянутость сразу исчезла, она заговорила с ним по-товарищески. Жюльен был озадачен — он ничего не понял, но с облегчением перешёл тоже на естественный тон, и, наконец, дружеская беседа завязалась.
Аннета рассказывала о своей работе. Оба они пришли к заключению, что не созданы для того дела, которым занимаются. Жюльен страстно увлекался наукой, которую преподавал, но…
— …Они же не способны ничего понять! Сидят, как сонные мухи, и хлопают глазами. Разве только у двух-трёх мелькнёт иной раз что-то в глазах, остальные — это какая-то тяжёлая глыба скуки! Бьёшься с ней в поте лица, пока удастся (и то не всегда) сдвинуть её на одно мгновение с места, а потом она опять падает на дно. Попробуйте-ка выудить её оттуда! Учить их — всё равно, что рыть колодец!.. Конечно, несчастные ребятишки не виноваты! Они, как и мы, — жертвы мании демократизма, в угоду которой требуется вдалбливать в головы всех детей одинаковое количество знаний, хотя они не достигли ещё того возраста, когда могут что-нибудь понимать! И потом экзамены! Это нечто вроде сельскохозяйственных конкурсов — на них взвешивают результат трудов учителя, начиняющего детские мозги смесью исковерканных слов и сырых, бесформенных сведений, смесью, от которой большинство наших учеников спешит освободиться, как только сдаст экзамены, и которая на всю жизнь внушает им отвращение.
— А я детей обожаю, — сказала Аннета, смеясь. — Даже самых никудышных. Ни одного не могу равнодушно видеть, — так и хочется схватить и унести к себе… Но, увы, приходится довольствоваться одним! И этого хватит, как по-вашему?
(Она указала на разбросанные по всей комнате вещи, но Жюльен ничего не понял и только глупо ухмылялся.)
— …Да, жаль! Когда я встречаю малыша, который мне нравится, мне хочется его украсть. А нравятся мне все. Даже в самых некрасивых детях есть что-то такое свежее, весеннее… безмерность надежд! Но что я могу для них сделать? И разве мне дадут что-нибудь сделать? Ведь я и вижу-то их мельком. Мне их доверяют на час — потом бегу к другим. И мои маленькие ученики переходят из рук в руки. Что одна рука сделает, то другая уничтожает. Так ничего и не получается. Несформировавшиеся души, фигурки без души, умеющие танцевать бостон и падекатр. Взрослым некогда об этом подумать — ведь мы не живём, а мчимся. Все мчатся. Не жизнь, а скаковое поле! Никогда никаких остановок. Умирают на бегу, да они уже и так мертвецы, эти несчастные, не разрешающие себе ни единого дня передышки! Они не дают передохнуть и нам, тем, кто этого хочет…
