С этого дня они стали встречаться регулярно каждое воскресенье, а иногда и в будни, когда выдавались свободные часы. Предлогом для посещений Жюльену служили книги, которые он давал читать Аннете, объясняя ей то, в чём ей трудно было разобраться. Марку он делал довольно дорогие подарки, но выбирал их неудачно, и его маленький враг ничуть не был за них благодарен, — Марк находил, что эти игрушки слишком детские и унижают его достоинство. Однако ничто не могло поколебать великодушия и щедрости Жюльена, который твёрдо решил не замечать того, что его смущало. Так одинокие люди, которые раньше недоверчиво сторонились всех, с той минуты, как они кого-нибудь полюбили и отрешились от своего недоверия, уже не способны и не хотят ни в чём разбираться: они отдаются всей душой. Жюльен, изощрявшийся в самообмане, приукрашивал и толковал так, как ему было выгодно, те впечатления, которые он уносил с собой после каждой встречи с Аннетой, — всё, что она говорила, всё, что её окружало (при этом он бессознательно приукрашал и самого себя!). Невнимательность Аннеты, её рассеянные реплики, даже её молчаливость, когда ей бывало с ним скучно, — всё делало её в глазах Жюльена ещё более желанной и трогательной. И, открывая в ней всё новые и новые черты, он дополнял созданный им себе образ Аннеты. Он изменял его десятки раз, и, хотя портрет уже почти совсем не был похож на первоначальный, Жюльен оставался верен своей любви: он готов был менять свой идеал столько раз, сколько раз менялся в его глазах облик любимой женщины.
Аннета угадала, наконец, чувства Жюльена. Сначала эта любовь её смешила, потом тронула: Аннета была ему благодарна за неё, даже очень благодарна («Самый красивый мужчина на свете может дать только то, что имеет… Спасибо тебе, мой милый Жюльен!..»), но потом это стало её слегка тревожить. Она честно предостерегала себя, что не следует допускать, чтобы Жюльен вступил на этот опасный путь… Но ему это доставляло столько радости, а ей не было неприятно!.. Аннета была чутка к нежности, живо и охотно откликалась на неё. Даже, пожалуй, слишком охотно. Она это сознавала. Любовь и восхищение, которые она читала в глазах Жюльена, были для неё как ласка, которую ей хотелось ощущать снова и снова… Да, она понимала, что, пожалуй, это не совсем хорошо с её стороны. Но это так естественно! Ей было трудно лишить себя этой радости. Нужно было сделать некоторое усилие — и она его сделала, но ничего у неё не вышло. Всё, что она говорила для того, чтобы отдалить от себя Жюльена (вправду ли она говорила то, что нужно?), только ещё больше привязывало его к ней. Она решила, что это судьба и против судьбы не пойдёшь… Она смеялась над собой, а Жюльен с беспокойством спрашивал себя, не над ним ли она смеётся…
«Лицемерка! Лицемерка! И тебе не стыдно?..»
Нет, ей не было стыдно. Можно ли противиться счастью другого сердца, безраздельно тебе преданного? Ведь это счастье скрашивает и твою жизнь. И какой от него вред? Чем оно опасно, если она совершенно спокойна, владеет собой и хочет только добра, только добра другому человеку?
