— Да, да, все! И Одетта, и этот простофиля Леопольд, и другие… Все решительно… И я тоже!.. Я тебя терпеть не могу. Хочу отделаться от тебя, а не удаётся! Никакими силами! Ты держишь крепко!
Они взялись за руки, и обе засмеялись, глядя друг другу в глаза уже с сестринской лаской.
— Ах ты, моя старушка!
— Да, это ты верно сказала!
Они действительно обе постарели. И обе это заметили. Сильвия по секрету показала сестре фальшивый зуб, который она вставила, скрыв это от всех. У Аннеты на висках появилась седина, но она её не прятала. Сильвия за это обозвала её кокеткой.
Они опять были близки друг другу, как прежде… И подумать только, что, если бы не девочка, они никогда бы не увиделись больше!..
Вечером Аннета с Марком пришли к обеду. Одетта спряталась, её не могли найти. Аннета отправилась на поиски и отыскала её за портьерой. Она нагнулась, чтобы поднять девочку, присела на корточки и протянула руки, ласково уговаривая её. Одетта отвернулась, упорно не поднимала глаз. Потом в неожиданном порыве бросилась к ней на шею. За столом, где она имела счастье сидеть рядом со своей тётей, она от волнения не могла вымолвить ни слова и оживилась только к концу обеда, когда подали сладкое. Взрослые пили за восстановленную дружбу, потом Леопольд в шутку предложил тост за будущий брак Марка и Одетты. Марк обиделся — он метил выше, а Одетта приняла это всерьёз. После обеда дети затеяли игру, но не поладили между собой. Марк обращался с девочкой пренебрежительно, и она была обижена. Скоро родители, занятые разговором, услышали шлепки и плач. Дерущихся разняли. Оба ещё долго дулись друг на друга. Одетта была взбудоражена впечатлениями дня. Пришло время укладывать её, но она капризничала и не хотела идти спать. Аннета сказала, что она сама отнесёт её в постельку, и девочка согласилась. Аннета раздела её, уложила, целуя пухленькие ножки. Одетта была в восторге. Аннета сидела подле неё, пока она не уснула (этого не пришлось долго ждать), а когда вернулась в столовую и увидела Марка на коленях у Сильвии, шутя сказала сестре:
— Давай меняться! Хочешь?
— Идёт! — ответила Сильвия.
Но в душе ни та, ни другая не хотели меняться. Между тем Марк, пожалуй, больше подошёл бы Сильвии, а девочка — Аннете. Но свой ребёнок всегда останется своим.
Зато детям идея обмена гораздо больше пришлась по вкусу. Услышав этот шутливый разговор, они стали приставать к родителям. И, чтобы доставить им удовольствие, те согласились. Каждую субботу вечером между матерями происходила мена: ночь субботы и весь воскресный день Одетта проводила у Аннеты, а Марк — у Сильвии. В воскресенье вечером детей возвращали по принадлежности. В этот период междуцарствия их безбожно баловали. И, разумеется, они возвращались домой неохотно, капризничали, и всю свою нежность сберегали для той, которая только в праздничные дни была им матерью.
Одетта умиляла Аннету своими детскими ласками, маленькими тайнами, которые она ей поверяла, неутомимой болтовнёй. Всего этого Аннета была лишена. Марк, унаследовав пылкий темперамент матери, умел его сдерживать лучше, чем она. Он не любил откровенничать, в особенности с родными, потому что они могли злоупотребить его доверием. С чужими это не так опасно, они многое пропускают мимо ушей… А Одетта была, как Сильвия, экспансивна, ласкова, и притом сердечко у неё было любящее. Она выражала вслух то, что Аннете хотелось услышать. Заметив, как ей это приятно, маленькая плутовка стала удваивать дозу нежностей. Она будила в душе Аннеты отголоски её собственных переживаний в детстве. Так по крайней мере казалось Аннете, и отчасти за это она любила девочку. Слушая её, она вспоминала свои детские годы, которые в жарком свете её нынешних мыслей представлялись ей совсем иными.
Как радостны были эти воскресные утра! Малышка лежала на широкой кровати (для неё было праздником спать вместе с тёткой, удобно примостившись в её объятиях, а та безропотно терпела пинки её ножек и боялась дышать, чтобы не разбудить девочку), наблюдала за одевавшейся Аннетой и чирикала, как воробышек. Оставшись полной хозяйкой в кровати, она вытягивалась поперёк, чтобы закрепить за собой эту собственность, и за спиной Аннеты проказничала вовсю. Аннета, причёсываясь перед зеркалом, только посмеивалась, когда видела в нём болтавшиеся в воздухе голые ножки и взлохмаченную чёрную головку на подушке. Шалости не мешали Одетте следить за каждым движением тётки, и она пускалась в забавные рассуждения насчёт её туалета. В этой болтовне проскальзывали иной раз совсем неожиданные серьёзные замечания, заставлявшие Аннету насторожиться:
— Что ты сказала? Ну-ка повтори!
Но Одетта не помнила, что сказала, поэтому придумывала что-нибудь другое, уже не такое интересное. По временам на неё находили бурные порывы нежности.
— Тётя Аннета! Тётя Аннета!
— Ну, что?
— Я тебя так люблю, так люблю!..
Аннету смешила горячность, с какой Одетта заявляла это.
— Не может быть!
— Ну, да! Я тебя люблю до безумия!
(Конечно, к искренности Одетты примешивалась и доля актёрства — это было у неё в крови.)
