Любовь… Но что такое любовь для десятилетнего ребёнка? Всё то счастье, которого ещё нет, но которое будет, и он его возьмёт… Какое же оно будет? Из обрывков того, что он видел и читал, мальчик пытается создать его в своём воображении. Он не видит ничего — и видит всё. Он хочет всё. Всё иметь. Всё любить. (Быть любимым — вот в чём для него истинный смысл любви: «Я люблю себя. И меня должны любить… Но кто?..») То, что он хранит в памяти, ничуть не помогает ему. Всё это слишком близко и потому неясно видно. В его возрасте прошлого ещё не существует или оно так незначительно! Для него существует лишь настоящее — тема с тысячью вариаций…
Настоящее? Мальчик поднимает глаза и видит мать. За круглым столом, под жарким светом керосиновой лампы, они сидят вдвоём. Вечером, после обеда, Марк учит (предполагается, что учит) уроки на завтра, Аннета чинит платье. Ни он, ни она не думают о том, что делают. Они отдаются привычной работе воображения, всегда готового им служить. Мечты текут, и Аннету уносит течением. А мальчик глядит на замечтавшуюся мать… Наблюдать за ней интересно, гораздо интереснее, чем учить уроки!..
Казалось, Марк не видел того, что происходило вокруг все эти годы, и не должен бы понимать переживания матери. А между тем от него ничто не ускользало! Любовь Жюльена к Аннете, любовь её к Жюльену — всё он смутно угадывал. И, бессознательно ревнуя мать, радовался неудачному концу её романа, как маленький каннибал, пляшущий вокруг столба пыток. Мать осталась за ним. Это его собственность! Значит, он дорожил ею? Да, с тех пор, как другой хотел её отнять у него. Он всматривался в неё — в её глаза, губы, руки. Он упивался каждой чёрточкой со свойственной детям способностью находить в какой-нибудь детали целый мир… И не всегда они ошибаются… Тень от ресниц, изгиб рта были для него таинственными необозримыми ландшафтами, зачаровывавшими душу. Взгляд его, как пчёлка, порхал над полуоткрытым ртом Аннеты, влетал в эту алую дверь, вылетал обратно… Увлечённый исследованием, Марк забывал о той, кого изучал… На него находило блаженное оцепенение… Очнувшись от него, он вспоминал (брр!) о завтрашних уроках, о каком-нибудь нелюбимом товарище, о плохой отметке, которую скрыл от матери… А там опять его зачаровывал свет лампы в полумраке, тишина их комнаты среди гудевшего Парижа, ощущение, словно он на островке или плывёт в лодке по морю в сладком ожидании берегов и того, что он там найдёт, что увезёт в своей лодке. В эту лодку, нагружённую сокровищами его надежд, всем тем, что он отвоюет у жизни, маленький викинг сажал и свою мать с её изогнутыми бровями и красивыми светлыми волосами… Как она вдруг становилась ему мила! Пылкость влюблённого соединялась в нём с божественной детской невинностью… По ночам он не спал, прислушиваясь к дыханию Аннеты… Эта таинственная жизнь волновала, захватывала его…
Так грезят они оба. Но Аннета уже в открытом море и привыкла к долгим плаваниям, а Марк только что отчалил, и всё для него ново. И потому, что всё для него ново, он вглядывается пристальнее и часто видит дальше матери. У него бывают моменты удивительной серьёзности. Правда, они недолги. Как у животных, его напряжённо-внимательный взгляд вдруг начинает блуждать: он уже не видит никого! Но в те минуты, когда он сосредоточивает всю непочатую силу внимания и любви на матери, своей единственной подруге, замкнутой вместе с ним в этой знойной тишине, он весь пропитывается ароматом её души, он угадывает, не понимая, малейший её трепет, и бывает минута озарения, когда он касается её тайн.
Он скоро потеряет ключ к сердцу Аннеты. Пропадёт интерес, а с ним и способность видеть. В душе ребёнка борются свет и тень: свет — изнутри, тень — извне. Когда тело развивается, тень растёт вместе с ним и заслоняет свет. Человек тянется вверх — и отворачивается от солнца. Он более всего кажется ребёнком, когда в нём меньше всего детского. Когда он вырастает, его внутреннее зрение становится ограниченным. Сейчас Марк, нимало того не подозревая, ещё обладал волшебной способностью ясновидения. Никогда мать не была так близка ему, как в эту пору жизни. И должно было пройти много лет, прежде чем он снова ощутил такую же близость к ней.
Но сейчас влечение к матери победило в нём недоверие. Он не противился больше порывам нежности, заставлявшим его вдруг бросаться к ней на шею, прижиматься лицом к её груди. Аннета с восторгом убеждалась, что сын любит её. А она уже потеряла было надежду на это…
Прошло несколько месяцев, упоительных, как юная и счастливая любовь. Медовый месяц близости между матерью и сыном. Любовь эта, плотская, как всякая любовь, была безгрешной и божественно чистой. Живая роза…
Оно проходит, оно миновало, это неповторимо прекрасное время… Миновали годы тесной близости, замкнутой жизни вдвоём, строгой внутренней дисциплины. Щедрые годы… Аннета — в расцвете сил, безмятежная, непокорённая. Ребёнок — во всём блеске и прелести своего детского мирка.
Но достаточно лёгкого колебания воздуха, чтобы нарушить эту гармонию душ. Плотно ли заперты двери?..
