Душа Одетты походила на птичник, полный шума трепещущих крыльев. Здесь птицами проносились первые неуловимые вспышки любви, рождая свет и тени. Минуты безмятежного довольства сменялись нервной взвинченностью, девочке иногда без причины хотелось плакать, а иногда громко смеяться. На смену приходили усталость, вялое безразличие ко всему. А там, смотришь, неизвестно почему, чьё-нибудь слово или жест, истолкованные ею по-своему, снова развеселят её, и она совершенно счастлива!.. Изнемогая от счастья, опьянённая им, как дрозд, наглотавшийся винограду, она болтала, болтала… И вдруг — бац!.. Одетта исчезала, никто не знал, куда она девалась, а потом её находили спрятавшейся в углу чулана, где она упивалась своей, неведомо откуда налетевшей, радостью, которую ей самой трудно было понять. Словно стаи птиц прилетали и улетали в её душе, быстрее молнии сменяя одна другую…
Никогда нельзя знать, до какого момента дети вполне искренни в своих чувствах: эти чувства, существовавшие задолго до них, приходят к ним из неведомой дали прошлого, они первые им удивляются и, словно стремясь проверить их, превращаются в актёров, изображающих эти переживания. Такая способность бессознательно раздваиваться — инстинктивное средство самозащиты, ибо она помогает им нести бремя, непосильное для их хрупких плеч.
На Одетту находили порывы влюблённости то в одного, то в другого, а иногда и вовсе ни в кого, и влюблённость эту она невольно выражала с некоторой театральностью, не всегда громогласно, иногда тихонько, в монологах, которые она произносила наедине, только для того, чтобы излить душу. Выражая свои чувства в словах и жестах, она как бы ослабляла их напор. Такие взрывы нежности чаще всего бывали у неё к Аннете, или к Марку, или к обоим вместе, и часто, думая о Марке, она объяснялась в любви не ему, а Аннете, потому что Марк насмехался над ней, Марк её презирал, и она его за это ненавидела. Она страдала от унижения и ревности и жаждала ему отомстить… Но как? Как сделать ему больно? Очень-очень больно? Чем его уязвить? Увы, коготки у неё были ещё детские! Какая досада!.. Понимая, что она ничего не может ему сделать (пока!), Одетта притворялась равнодушной… Но очень обидно сознавать своё бессилие и трудно притворяться равнодушной, когда постоянно хочется то смеяться, то плакать! Такое самообуздание было не в характере Одетты, оно её угнетало. Она впадала в апатию, пока властная детская резвость, потребность в веселье и движении не заставляли её снова приниматься за игры.
Аннета наблюдала, угадывала (иногда дополняла воображением) эти приступы детского отчаяния и, вспоминая свои собственные, жалела Одетту. Сколько она сама растратила сердечного жара, любя, желая, терзаясь, — и для кого, для чего? Зачем это было нужно? Какое несоответствие с той ограниченной целью, которую нам ставит природа! Как она расточительна, эта природа, и как наобум распределяет она способность любить! Одним даёт слишком много, другим — слишком мало. Себя и Одетту Аннета причисляла к тем, кому дано слишком много, а сына своего — к обделённым. Тем лучше для него! Бедный мальчик!..
Но мальчик был вовсе не такой уж бедный! Его духовная жизнь была не менее богата, чем у Одетты, в голове мысли бурлили так же неистово (только он их не высказывал), а чувства были не менее сильны, но сосредоточены на другом. Да, к тому, что занимало «этих женщин», он был глубоко равнодушен. Его волновали иные страсти. Более развитой умственно, чем Одетта, и гораздо меньше поглощённый жизнью чувств, просыпавшихся у него медленнее, чем у неё, этот мальчик, уже познавший прилив тёмных желаний, стремился, как настоящий мужчина, действовать и властвовать. Он мечтал о таких победах, по сравнению с которыми победа над женским сердцем (если бы в эту пору детства он мог думать о ней!) показалась бы ему весьма жалкой. Мальчиков прошлых поколений увлекали солдаты, дикари, пираты, Наполеон, морские приключения. А Марк бредил автомобилями, аэропланами, радио. Идеи, занимавшие тогда мир, плясали вокруг него в головокружительном хороводе. Планету нашу сотрясала лихорадка движения; всё мчалось, летело, рассекая воздух и воды, вертелось, кружилось. Чудеса неистового изобретательства преображали стихии. Не было больше границ человеческой мощи, а значит, не было преград и воле человека! Пространства и времени не существовало, они исчезли, вытесненные скоростью. Они, как и люди, больше не принимались в расчёт. Одно имело значение: Воля, неограниченная Воля!
