— Вот как!.. А лучше было бы без всякого безумия.
— Тётя Аннета! Я хочу тебя поцеловать.
— Сейчас. Подожди.
— Нет, я хочу сию минуту! Иди сюда!
— Хорошо.
И Аннета спокойно продолжала расчёсывать волосы. Одетта с досады кувыркалась в постели, разбрасывая во все стороны простыни.
— Ах, какая бесчувственная женщина!
Аннета с хохотом роняла гребень и подбегала к кровати:
— Обезьянка! Где ты это подцепила?
Одетта бешено целовала её.
— Будет, будет!.. Ты меня задушишь!.. Уф!.. Ну вот, совсем растрепала причёску!.. Этак я никогда не кончу одеваться!.. Оставь меня в покое, разбойница!
В голосе девочки уже слышался испуг, она готова была расплакаться.
— Тётя Аннета, ты ведь меня любишь? Я хочу, чтобы ты меня любила! Ну, пожалуйста, люби меня!
Аннета прижимала её к себе.
— Ах! — восторженно говорила Одетта, — я с радостью отдам за тебя жизнь!
(Фраза из бульварного романа, который при ней читали вслух в мастерской.)
Если Марк бывал свидетелем таких сцен, он презрительно поджимал губы и с видом собственного превосходства, засунув руки в карманы и подняв плечи, уходил из комнаты. Он презирал женскую болтливость и сентиментальность. Как это можно выбалтывать всё, что чувствуешь! Марк говорил своему товарищу:
— Какие все женщины глупые!
В глубине души Марку было обидно, что его мать осыпает Одетту нежными ласками. Сам он от этих нежностей отмахивался, но ему не нравилось, что их расточают кому-то другому.
Разумеется, он мог отплатить матери тем же — и он это делал: чтобы наказать её за неблагодарность, он был с Сильвией в десять раз ласковее, чем когда-либо с Аннетой. Однако, по правде говоря, как ни баловала его тётка, он был ею недоволен: она обращалась с ним, как с маленьким, а он этого не выносил. Каждое воскресенье Сильвия, желая доставить ему удовольствие, водила его в кондитерскую. К сладостям он, конечно, был неравнодушен, но ему не нравилось, что она думает, будто это для него так важно. Это было оскорбительно. И потом он очень хорошо понимал, что тётушка его ни в грош не ставит. Она ничуть его не стеснялась, и это давало Марку возможность удовлетворять своё любопытство, но самолюбие его страдало, так как он улавливал в этом оттенок пренебрежения. Да, ему было бы лестно, если бы Сильвия видела в нём настоящего взрослого мужчину, а не мальчишку. Наконец (но в этом Марк неохотно себе сознавался), наблюдая Сильвию в интимной обстановке, он утратил всякие иллюзии. Беспечная женщина и не подозревала обо всём том, что пробуждается в чистой и беспокойной душе десятилетнего мальчика, о созданном его воображением сказочном образе женщины, о том, как болезненны первые разочарования. Сильвия при Марке совсем не следила за своими жестами и словами, как будто он был домашней собачкой или кошкой. (А в сущности мы ведь не знаем, не оскорбляет ли часто наше поведение и домашних животных!..) Инстинктивно ища самозащиты от разочарования, которое вызывал в нём его разбитый кумир, Марк приходил к скороспелым выводам, проникнутым очень наивным цинизмом, выводам, о которых лучше не говорить. Он усиленно разыгрывал перед самим собой (о других он тогда не думал) пресыщенного мужчину. И в то же время с волнением и слепой жадностью невинного ребёнка впивал загадочное и чувственное очарование женщины. Женщина возбуждала в нём и отвращение и влечение.
Влечение, смешанное с отвращением… Какому мужчине оно не знакомо? В эту пору жизни в Марке сильнее говорило отвращение. Но даже отвращение имело острый привкус, по сравнению с которым все другие переживания его сверстников казались пресными. Одетту он презирал и считал, что дружба с такой маленькой девочкой унижает его достоинство.
Да, Одетта была маленькая девочка, но, как ни странно, в маленькой девочке уже проявлялась женщина. Вопреки теориям известных педагогов, которые делят детство на резко разграниченные периоды, приписывая каждому периоду какую-нибудь характерную черту, уже в детстве, уже в раннем детстве проявляются все задатки человека, становится ясен его двойной облик — настоящий и будущий (не говоря уже о Прошлом, огромном и непроглядном, определяющем собой тот и другой). Но, чтобы различить этот облик, надо быть очень внимательным: в предутреннем сумраке детства он возникает только проблесками.
Эти проблески у Одетты бывали заметны чаще, чем у большинства детей. Она была скороспелка. Очень здоровая физически, девочка таила в себе чувственные инстинкты, не соответствовавшие её возрасту. От кого она унаследовала их? От Аннеты или от Сильвии? Аннете казалось, что она узнавала в этой девочке себя, какой она была в её годы. Но она ошибалась: она была далеко не такой скороспелкой. Наблюдая Одетту, она вспоминала собственное детство и в простоте души приписывала этому возрасту страсти, пережитые ею в четырнадцать-пятнадцать лет.
