Как-то раз на улице, шагах в двадцати от себя, она заметила Ноэми, которая шла ей навстречу. Ноэми её не видела, она шла, опустив голову и рассеянно глядя по сторонам. Её красивое лицо было мертвенно-бледно и казалось постаревшим. В эту минуту она не следила за собой и не замечала никого вокруг. За последнее время она превратилась в маньячку, которая с подавленной яростью непрерывно вращает в уме жернова навязчивой идеи. Аннета была поражена её видом. Она могла бы незаметно пройти мимо Ноэми или повернуть обратно. Но, торопясь избегнуть встречи, она сделала промах: сошла с тротуара и перешла через улицу. Это на мгновение нарушило движение пешеходов и привлекло внимание Ноэми. Она узнала Аннету и поняла, что та хотела уклониться от встречи с ней. Проводив её глазами, она увидела, как Аннета, дойдя до противоположного тротуара, украдкой глянула на неё и тотчас отвернулась. В голове Ноэми ослепительной молнией вспыхнула догадка: это она!..
Ноэми остановилась, задыхаясь, вонзив ногти в ладони, сжав зубы и ощетинившись. Она напоминала разозлённую, выгнувшую спину кошку. У неё в эту минуту были глаза убийцы. Взгляд какого-то прохожего напомнил ей, что она живёт в мире, где надо притворяться и лгать, и что она на одну минуту изменила этому правилу. Ноэми вернулась к действительности. Но, пройдя десять шагов, не выдержала и разразилась злобным смехом. Враг найден… Тайна у неё в руках!..
Аннета была очень расстроена встречей с Ноэми. С того дня, как она отдалась Филиппу, её не переставала мучить совесть. Не потому, что она считала грехом принадлежать любимому человеку. Их связывала любовь настоящая, здоровая, сильная. Она не нуждалась ни в оправдании, ни в притворстве. Никакие общественные условности не могли взять верх над нею. В горячке этой страсти Аннета и мысли не допускала, что у неё есть какой-то долг перед Ноэми; подлинной женой Филиппа была она, Аннета, и она не признавала той, другой, которая не способна была быть ему товарищем в его труде и борьбе, не сумела дать ему счастья. Однако эта уверенность не мешала Аннете помнить, что счастье её добыто ценой чужого горя. Она уговаривала себя, что такая пустая и легкомысленная женщина, как Ноэми, не способна сильно страдать, что она легко откажется от Филиппа. Но чутьё подсказывало обратное, и всё, что она могла сделать, это просто перестать думать о Ноэми. В первые дни эгоизм счастья помог ей.
Однако после встречи с Ноэми это стало уже невозможно. Аннета обладала несчастной способностью отрешаться от себя и, наперекор собственным чувствам, проникаться чувствами других, в особенности их страданиями, которые она угадывала с первого взгляда.
Аннета пришла домой, потрясённая горем Ноэми, переживая его почти так же остро, как сама Ноэми. Она не могла больше отделываться рассуждениями, вооружаться правами любви. «Ноэми тоже любит. И страдает. Разве у любви страдающей меньше прав, чем у любви, причиняющей страдания?.. Никаких прав нет! Одной из нас придётся страдать. Ей или мне!..»
«Ей!» Страсть к Филиппу не оставляла Аннете выбора… Но это было совсем не весело.
Она думала: «Надо хотя бы не отягчать её горя! Это преступление — длить его так долго, как мы это делаем, давать ране гноиться, вместо того чтобы твёрдой рукой сделать операцию и перевязать. Мы увиливаем от честного признания и предоставляем Ноэми самой догадаться о своём несчастье — это и трусость и жестокость!»
Аннета в первый же день объявила Филиппу:
— Я не хочу прятаться.
Как она могла, откладывая со дня на день, допустить такое недостойное положение?.. В этом виновата была всё та же её душевная мягкость… Она не раз говорила Филиппу:
— Надо сказать ей.
Но когда Филипп хотел это сделать, она его удерживала, боясь его грубой прямоты. Филипп бросал то, что разлюбил, как выжатый лимон. Старые узы его стесняли. Он говорил:
— Давай покончим с этим!
А Аннета отвечала:
— Нет, нет, только не сегодня!
Она понимала, какую боль он причинит Ноэми. Боже, как тяжело убивать человеческую душу!
У Филиппа и без того было о чём подумать. Дни его проходили в ожесточённой борьбе с обрушившимися на него печатью и общественным мнением. Аннета видела, что сейчас не время докучать ему своими заботами. Филипп затеял опасную кампанию. Он взял на себя почин в деле создания Лиги ограничения рождаемости. Ему было ненавистно бесстыдное лицемерие господствующей буржуазии, которая, ничуть не заботясь об улучшении гигиенических условий жизни и облегчении нужды трудящихся, заинтересована только в том, чтобы они размножались, поставляли ей пушечное мясо и рабочие руки для её предприятий. Сами-то они, эти господа, не хотят иметь много детей, чтобы не усложнять себе жизнь и не нарушать её благополучия. А то, что неумеренное деторождение упрочивает нищету, болезни, порабощение народа, их это не беспокоит. Они объявили деторождение религиозным и патриотическим долгом. Филипп не сомневался, что, выступая против этого, наживёт себе врагов. Но никогда опасность не останавливала его. Он ринулся вперёд. Ярость противников превзошла его ожидания.
