И опять слёзы. Аннета с тяжёлым сердцем слушала, как Ноэми жалобно напоминала ей о своём доверии и расположении к ней. Она не в силах была ничего возразить, потому что и сама себя осуждала. Эти горестные упрёки, лишённые всякой запальчивости, попадали в цель. Только когда Ноэми с укором сказала, что Аннета злоупотребила её дружбой для того, чтобы её обмануть, Аннета сделала попытку оправдаться. Она возразила, что любовь пришла помимо её воли и завладела ею. Ноэми, которую эти признания ничуть не тронули, старалась придать им другой смысл: она притворилась, будто и сама оправдывает Аннету, а главным виновником считает Филиппа. Она говорила о нём оскорбительные вещи. Таким способом она не только дала выход злобе, но и хотела внушить Аннете отвращение или хотя бы недоверие к Филиппу. Но Аннета стала защищать его. Она не могла допустить, чтобы Филиппа называли обманщиком и соблазнителем. Он хотел действовать честно. Это она виновата, она не давала ему поговорить с Ноэми. Ноэми в пылу ненависти ещё настойчивее стала его обвинять, но Аннета не сдавалась. Спор принял ожесточённый и резкий характер. Можно было подумать, что из них двух настоящая жена Филиппа — Аннета. И, видимо, Ноэми вдруг это поняла. Забыв всякую осторожность, она крикнула вне себя:
— Я запрещаю вам говорить о нём! Да, запрещаю!.. Он мой.
Аннета пожала плечами:
— Он не ваш и не мой. Он сам себе господин.
Ноэми запальчиво повторила:
— Он мой!
И заговорила о своих правах.
Аннета сказала сухо:
— В любви не может быть никаких прав.
Ноэми опять крикнула:
— Он мой, и я его не отдам!
Аннета возразила:
— Он любит меня, и вам его не удержать.
Обе женщины враждебно смотрели друг на друга: Аннета — в броне эгоизма и твёрдой решимости, Ноэми — сгорая от желания дать ей пощёчину. Она ненавидела её всю с головы до ног. Она готова была издеваться над её некрасивостью, исхлестать её самыми жестокими словами, словами непоправимыми. Какое это было бы наслаждение!.. Но она сообразила, что ей это обойдётся слишком дорого, — и сдержалась.
Она вдруг проворно нагнулась, подобрала упавшую на пол сумочку и выхватила из неё револьвер… В кого его направить? Она ещё сама не знала… В себя!.. Сперва это было притворно. Но когда Аннета бросилась к ней и схватила её за руку, Ноэми увлеклась игрой. Между двумя женщинами завязалась борьба. Ноэми упала на колени, Аннета стояла, нагнувшись над ней.
Нелегко было удержать эту сумасшедшую. Сейчас она уже и в самом деле хотела застрелиться… Однако, если бы револьвер коснулся груди Аннеты, с каким сладострастием она спустила бы курок!.. Но Аннета толкнула её руку, выстрел раздался, и пуля засела в стене. И Ноэми так и не узнала, в кого же она собственно целилась — в себя или соперницу…
Она бросила револьвер, перестала бороться. Наступила нервная реакция. Она сползла на пол к ногам Аннеты, обессиленная, плача навзрыд. С ней сделалась истерика. Чуткая Аннета вначале заподозрила, что Ноэми разыгрывает сцену (но разве в подобных случаях узнаешь, где кончается игра и начинается истинная драма?). Этот шантаж, эта мнимая попытка самоубийства вызвала у неё в первую минуту глухое раздражение… Но сейчас уже невозможно было сомневаться в страданиях этой бедняжки, сломленной горем. Аннета старалась сохранить твёрдость, отвернулась, но ничего не помогало. Ей стало стыдно за свои подозрения, и она с чувством глубокой жалости опустилась на колени подле Ноэми, поддерживая ей голову. Она пробовала её успокоить, приговаривая совсем по-матерински:
— Ну, ну, деточка… Не надо! Перестаньте!..
Она обхватила Ноэми своими сильными руками и подняла с полу. Ощутив в своих объятиях покорное молодое тело, сотрясаемое рыданиями, она подумала:
«Неужели, неужели это из-за меня так страдает человек?»
Но другой, внутренний голос возражал:
«А разве ты не согласилась бы за свою любовь заплатить какими угодно муками?»
«Да, своими, но не чужими!»
«И своими и чужими. С какой стати щадить других больше, чем себя?»
Аннета посмотрела на Ноэми, которая в полуобмороке лежала у неё на руках… Какая она лёгонькая!.. Точно птичка!.. Ей вдруг представилось, что это её дочь. И она невольно крепче прижала её к себе. Ноэми открыла глаза, и Аннета подумала:
«А будь она на моём месте, разве она пожалела бы меня?»
Ноэми смотрела на неё с убитым видом. Аннета усадила её в кресло и, стоя подле неё, положив ей руку на лоб (Ноэми внутренне задрожала от ненавистного прикосновения, но и виду не показала), спросила тоном, каким говорят с плачущим ребёнком:
— Значит, вы сильно его любите?
— Да, его одного всю жизнь!
— Я тоже его люблю.
Ноэми так и вскинулась, ужаленная ревностью, и сказала резко:
— Да, но я молода. А вы… (она запнулась) вы уже своё от жизни взяли и можете обойтись без него.
Аннета с горечью досказала мысленно слово, которого Ноэми не произнесла вслух. Она думала:
«Да, мне уже недалеко до старости. Вот поэтому-то я так и цепляюсь за последний час молодости, за этот последний луч счастья. И не упущу его ни за что… Эх, если бы у меня, как у тебя, драгоценная молодость была впереди!..»
И добавила с грустью:
