Он стал ненавистен множеству людей: прежде всего собратьям по профессии, жрецам науки, чьё самолюбие, интересы и учёный авторитет были задеты, затем вытесненным им соперникам и даже кое-кому из его сторонников, которым он беспощадно резал правду в глаза, ибо не такой он был человек, чтобы платить за похвалы любезностями, и благодарность не принадлежала к числу его добродетелей. Он принимал все одобрения как должное и другим воздавал по заслугам — и только, а это было немного! К благодетелям он относился без всякого почтения — единственным исключением была Соланж. Никому никаких льгот! Таким образом, следовало ожидать, что нападки на него будут сильные, а защитников найдётся мало. Филипп мешал манёврам тех, кто спекулировал на идеалах. Всякий раз, как возникала какая-нибудь очередная организация благородных жуликов-филантропов, можно было не сомневаться, что он выступит против неё. Он с циничным удовольствием разоблачал хитрости добродетельных лицемеров. Это тоже создало ему в почтенных кругах репутацию (sotto voce[61]) сумасброда, анархиста, разрушителя основ. Эти шушуканья пока не дошли ещё до публики, до страшного уха Пасквино — продажной прессы. Враги выжидали подходящего момента. Eccolo![62] Теперь подвернулся очень удобный случай…
Произошёл взрыв патриотического негодования. Вмешались газеты. Отголоски этого всеобщего возмущения дошли даже до парламента, и там были произнесены бессмертные речи в защиту прав бедняков на многочисленное потомство. Несколько энтузиастов внесли проект закона, строго карающего за всякую пропаганду, которая прямо или косвенно ратует за уменьшение народонаселения. Свободомыслящая пресса утрировала доводы Филиппа за ограничение деторождения и в своём изложении выдвинула на первый план мотив эгоистического наслаждения, умолчав о соображениях гуманности. Это дискредитировало все выступления Филиппа. Он обрёл сторонников среди врагов общества. Своим противникам он отвечал на страницах одной крупной газеты, отвечал очень резко и прямо. Но в редакцию посыпались письма с протестами, и Филипп рисковал потерять эту трибуну. Он читал публичные лекции, выступал на бурных собраниях. Он атаковал своих врагов с такой же неистовой страстностью, как они — его. Они зорко следили за каждым его словом, ожидая, что какая-нибудь неосторожность Филиппа даст им в руки оружие и поможет его погубить. Но их суровый противник сдерживал свои порывы и не позволял увлечь себя ни на шаг за пределы того, что он хотел сказать. Он завоевал себе громкую известность, вызывал восторги, насмешки, ненависть. В дыму сражений он дышал полной грудью.
Среди таких бурь мог ли он думать о Ноэми?
Ноэми спешила домой. Она припоминала первые встречи Филиппа и Аннеты, которые происходили у неё на глазах, и яростно проклинала свою глупость и их коварство. Едва она очутилась в своей квартире, она дала волю бешенству. Это был настоящий смерч. В одно мгновение всё было сметено им. Кто увидел бы сейчас Ноэми, в слезах, в судорогах отчаяния, с трудом узнал бы её. Хорошенькое личико было искажено, она кусала и рвала носовой платок, произвела полный разгром среди бумаг на письменном столе мужа, сорвала злость на своей собачке, вздумавшей к ней ластиться, и на попугае, которого чуть не задушила… Конечно, она предусмотрительно заперлась на ключ: разыгрывать фурию можно было только при закрытых дверях, — ведь это её не красило! Лицо приняло жёсткое выражение, казалось постаревшим и измятым. Но, увидев себя в зеркале такой злющей и некрасивой, Ноэми не только не огорчилась, а испытала что-то вроде облегчения: это была своего рода месть Филиппу. Потом ей стало себя жалко, обидно за подурневшее лицо. Эта жалость растопила злобу, и Ноэми, свернувшись калачиком на ковре, громко зарыдала… Времени у неё оставалось немного — Филипп должен был скоро вернуться, и она спешила выплакаться до его прихода: захлёбывалась, рыдала вдвое громче, судорожно и бурно… Она ещё бушевала, но гроза шла на убыль. Незлопамятная собачонка подошла и лизнула хозяйку в ухо. Ноэми поцеловала её, причитая, потом приподнялась, села на ковре, поглаживая свою ногу, и затихла. Она размышляла. Вдруг, приняв решение, она вскочила, отбросила назад волосы, свисавшие ей на глаза, подобрала разбросанные по комнате вещи, привела в прежний порядок бумаги на столе, затем старательно напудрила и подкрасила лицо, оправила платье и стала ждать.
