«Так нужно было. Так нужно было…»
Но не могла примириться. Хотелось ещё раз увидеть Филиппа и объяснить ему — на этот раз мягко (и зачем она тогда так горячилась?), — что она не бросить его хочет, а только ревниво защищает свою любовь, их любовь и гордость, которую он, сам того не сознавая, грубо топчет. Она хотела, чтобы они оба имели возможность собраться с мыслями, опомниться среди потока страсти, который уносил их вместе с пеной и грязью, обсудить и решить всё свободно, трезво, с ясной головой. И если Филипп сделает выбор, он должен уважать и свою будущую жену и себя самого…
Филипп не прощал женщинам, сопротивлявшимся его желаниям. Будь Аннета женщина другого круга, он взял бы её насильно. Но в том кругу, к которому они оба принадлежали, у него были связаны руки, он был вынужден ладить с обществом, в котором хотел господствовать. И его оскорблённая страсть перешла в яростное отрицание этой страсти: если женщина для него потеряна — с корнем вырвать из сердца любовь к ней! Он знал, что это будет для Аннеты ударом. Инстинкт ему подсказывал, что она, несмотря ни на что, любит его…
После трёх месяцев иссушающего душу одиночества, горьких и мучительных споров с собой, отречения и надежды, гордости и раскаяния, после трёх месяцев упорного и бесплодного ожидания Аннета однажды встретила Соланж, и та, сияя, сообщила ей о счастье, которое посетило, наконец, чету Вилларов: Ноэми забеременела.
Аннета искала прибежища наболевшему сердцу в сыне, в той сыновней любви, которая, как говорят, никогда не изменяет. Увы! И она изменяет, как всякая другая. От Марка нечего было ждать каких-либо проявлений нежности, даже простого интереса к матери. Никогда ещё он не казался Аннете таким холодным, чёрствым, равнодушным. Он совершенно не замечал её страданий. Правда, она старалась их от него скрывать. Но ей это так плохо удавалось! Марк мог бы прочитать их в глазах, запавших от бессонницы, в её побледневшем лице. О них говорили исхудавшие руки, всё её тело, снедаемое жестокой страстью. Но Марк не видел ничего. Он и не глядел на мать. Он был занят только собой. И всё, что с ним происходило, таил от неё. Мать встречалась с ним лишь за столом во время еды, да и тогда он молчал, как немой. Попытки Аннеты завести разговор только приводили к тому, что Марк ещё упорнее замыкался в своём молчании. Она с трудом добилась того, чтобы он по утрам здоровался, а приходя из лицея, говорил: «Добрый вечер»; Марк считал это кривляньем и делал уступку матери (да и то не каждый день!) только для того, чтобы его оставили в покое. Он торопливо, со скучающим видом подставлял матери лоб для поцелуя, а когда не уходил в лицей или по своим делам (добиться от него, что это за дела, было нелегко), запирался у себя в комнате — чуланчике, не больше шкафа, между столовой и спальней, и тут уж его лучше было не трогать! За столом или у камина он сидел подле матери, как чужой. Аннета с горечью говорила себе:
«Умри я — он и не заплачет!»
И вспоминала, как она когда-то мечтала о родном человеке, о сыне-товарище, созданном из её плоти и крови, который, живя подле неё, без слов угадывал бы и делил все тайны её сердца. Как мало в этом мальчике нежности! И почему он такой чёрствый? Иногда можно было подумать, что он за что-то на неё сердится. Но за что же? За то, что она слишком сильно его любит?
«Да, это моя болезнь — в любви я не знаю меры! А любить слишком сильно не следует. Людям это вовсе не нужно. Это их только стесняет… Родной сын меня не любит! Он жаждет уйти от меня… Я его родила, но в нём так мало от меня! Он чувствует не так, как чувствую я… Он ничего не чувствует!..»
А в это время сердце Марка было озарено поэзией первой любви. Он безумно влюбился в Ноэми. Это была детская любовь, безрассудная и всепоглощающая. Мальчик вряд ли отдаёт себе отчёт, чего ему надо от любимой женщины: видеть её, ощущать её присутствие, прикасаться к ней или насладиться ею. Он, конечно, не думает об обладании любимой — он просто одержим ею. Марк почти лишался чувств, когда Ноэми протягивала ему маленькую ручку и он приникал к ней губами, вдыхая жадным носом щенка вместе с ароматом этой ручки, нежной, как цветок, пьянящую тайну сладостного женского тела. Ноэми вся была для него живым цветком или плодом. Он умирал от желания надкусить зубами этот плод — осторожно, чуть-чуть — и от страха, что не выдержит, поддастся этому желанию. И вот однажды (о позор!) он ему поддался… Что-то теперь будет? Красный, весь дрожа, он ждал самого худшего: что его при всех пристыдят, разбранят и выгонят вон. Но Ноэми только звонко расхохоталась, крикнула:
— Ах ты щенок!
И, дёрнув Марка за ухо, ткнула его раз, другой и третий носом в укушенное место, приговаривая:
— Проси прощения, дрянной мальчишка!..
