С этого дня Ноэми затеяла игру с молодым зверьком. У неё не было дурных намерений. Ей просто нравилось дразнить влюблённого мальчика, и она не придавала этому никакого значения. Ей и в голову не приходило, что мальчик примет это всерьёз. А Марк (до какой же степени он всё-таки был истинным сыном Аннеты!) — Марк воспринимал это не только серьёзно, но и трагически.
С того самого вечера, когда он в первый раз увидел Ноэми, она стала для него запретным раем, тем чудным видением, каким предстаёт женщина перед пробуждающимся взором невинного юнца. Чарующий образ её создан им из того, что есть, и того, чего нет в действительности, из того, что он видит, и того, чего он не видит, не знает, чего он желает и боится, и хочет и не хочет. Мечта рождена тем пугающим его влечением, которое заставляет юное тело подростка отзываться на победный и грубый зов природы. Быть может, Марк и не разглядел как следует ни единой черты Ноэми. Но всё, из чего слагался её облик, каждое движение, складки платья, локоны, голос, аромат её духов и блеск глаз, — всё вызывало в его жаждущем теле и сердце бурные волны радости и надежды, безмолвные крики счастья, и от счастья хотелось плакать.
В тот самый день, когда глубоко расстроенная Аннета почувствовала в нём особенно чёрствую и холодную враждебность и с неуклюжей настойчивостью пыталась узнать причину, вырвать у него хоть слово, одно ласковое слово, а вызвала только обидный отпор, — в тот день её сын пережил самое волнующее откровение своей волшебной мечты. Целую неделю он жил словно в чаду. Он без ведома матери продолжал видеться с Ноэми, а она пользовалась им, как шпионом: мальчик в простоте души осведомлял её о всех передвижениях в неприятельском лагере. Раз он застал её в гостиной, и она, болтая и глядясь в маленькое зеркальце, спрятанное в носовом платке, в шутку мазнула его по бледным губам палочкой губной помады. Марк ощутил вкус любимых губ. С этих пор он не переставал ощущать его на языке, он словно весь пропитался их запахом. Этот алый гранат, всегда полуоткрытый, с вздёрнутой верхней губкой, слишком короткой или слишком подвижной и потому не сходившейся с нижней, сочной, как вишня, мерещился ему всюду. И в то утро, когда, выйдя от матери и грубо хлопнув дверью, Марк решил улизнуть из лицея и пойти гулять, этот рот носился перед ним, расцветал в саду облаков на дивном июльском небе, мелькал в резвых струйках фонтана, в рассеянной улыбке проходивших мимо женщин. Этот полуоткрытый рот вбирал в себя всю его душу, все его мысли.
Он шёл куда глаза глядят, подставляя белокурую голову летнему ветру. Но, как ни был он рассеян и поглощён своими безумными фантазиями, его зоркие, как у рыси, глаза заметили на другом тротуаре тётушку Сильвию. Марк поспешно завернул за угол. Ему вовсе не хотелось с ней встречаться. Он не боялся, что она будет его журить за отлынивание от занятий: Сильвия только посмеялась бы над этим. Но у Марка сейчас была своя тайна, а в таких случаях он при тётушке никогда не чувствовал себя в безопасности. Она не то, что мать: инстинкт подсказывал ему, что Сильвия мастерица угадывать такого рода секреты.
Она его не заметила. Марк вздохнул с облегчением. Теперь можно будет всё утро бродить и упиваться мыслями о своей любви. Слоняясь без дела по улицам (причём любовь не мешала ему останавливаться у витрин, чтобы полюбоваться тут галстуком, там тросточкой или посмотреть иллюстрированный журнал), он незаметно для себя шёл прямо к цели — как парижские голуби, которые каждое утро пролетают над кварталами пыльных домов, ища свежести тенистых парков. Мальчик искал того же, его тянуло под своды старых деревьев, где так хорошо мечтать под голубиное воркованье.
Он спустился с холма св. Женевьевы и, выбравшись из лабиринта старинных и людных улиц, очутился среди светлых просторов тихого Ботанического сада раньше, чем сообразил, что он именно сюда и хотел прийти.
Здесь, как всегда в эти часы, было мало народу. Только изредка попадались навстречу гуляющие. Париж гудел вдали, как шершень. Вокруг разливалась лазурь ясного летнего утра. Марк отыскал уединённую скамейку среди группы деревьев; сел, закрыл глаза, наслаждаясь своей драгоценной тайной. Длинные нервные руки юноши были прижаты к груди, словно он хотел закрыть своё сердце от нескромных глаз. Что же это было за сокровище, которое он хранил так бережно, о котором едва осмеливался думать? Слова Ноэми — она их сказала, не думая, а он жадно подхватил и создал из них целый мир… Когда он был у неё в прошлый раз, Ноэми почти не замечала присутствия мальчика и только время от времени машинально улыбалась ему: она была всецело занята мыслями о великих событиях (Филипп отвоёван, Аннета унижена — полная победа!.. «Но никогда ни за что нельзя ручаться. Завтра всё может измениться. Что же, хоть день, да мой!..»). При этой мысли Ноэми вздохнула удовлетворённо и устало. Марк спросил, отчего она вздыхает. Её позабавила искренняя тревога мальчика, и, чтобы заинтриговать его, она, вздохнув ещё раз, проговорила:
— Это секрет…
— Какой секрет?
