Он выбежал из комнаты, кубарем скатился с лестницы и с бьющимся сердцем не пошёл, а побежал к Вилларам: хотел убедиться, что они не уехали. Они действительно были в Париже. Лакей сказал, что г-н Виллар только что уехал, а г-жа Виллар утомлена и никого не принимает. Марк попросил всё-таки узнать, не уделит ли ему Ноэми одну минутку. Слуга ушёл и вернулся: «Мадам, к сожалению, никак не может принять». Мальчик горячо настаивал: ему необходимо её увидеть хотя бы только на минутку, он должен ей сообщить кое-что очень важное… Не теряя ещё надежды, он бормотал какие-то бессвязные слова своим ломающимся, сдавленным голосом, краснея и неловко жестикулируя, готовый расплакаться. Под любопытным и насмешливым взглядом лакея он терял нить мыслей. Его подталкивали к двери, но он глупо упирался, крича, что лакей не смеет его трогать. Тот, наконец, велел ему убираться вон и пригрозил, если он не замолчит, вызвать швейцара, чтобы тот спустил его с лестницы… Дверь захлопнулась. Но, терзаемый стыдом, взбешённый, Марк всё стоял на площадке, не решаясь уйти. И вдруг, машинально прислонившись к створке двери, почувствовал, что она плохо закрыта и подаётся под его тяжестью. Он толкнул её и снова очутился в прихожей. Он хотел во что бы то ни стало пробраться к Ноэми. В прихожей не было никого. Марк знал, где комната Ноэми, и шмыгнул в коридор. Откуда-то из глубины его донёсся голос Ноэми. Она говорила слуге:
— Как этот мальчишка мне надоел!.. Ну его к чёрту! Очень хорошо, что вы ему утёрли нос…
Марк опомнился только на площадке лестницы. Он бежал. Он плакал, скрежетал зубами, у него мутилось в голове. Задыхаясь, присел на ступеньке. Он не хотел, чтобы его на улице увидели плачущим. Отерев глаза и успокоившись (под этим внешним спокойствием скрывались ярость и боль), он машинально зашагал домой. Он был в полном отчаянии… Умереть! Да, надо умереть! Жить больше нельзя! В жизни всё так пошло и мерзко, всё — ложь, всё, все лгут!.. Человеку нечем дышать… Переходя через Сену, Марк подумал, не броситься ли ему в воду. Но его уже предупредил другой несчастный. Набережные чернели, словно усеянные мухами: множество людей — мужчин, женщин, детей, — перегнувшись через перила, жадно глазели, как тащат из воды утопленника. Какие чувства привлекли их сюда? Очень немногих — садизм, кое-кого — жалость, громадное же большинство — интерес к сенсационным происшествиям, праздное любопытство. А немало, вероятно, было здесь и таких людей, которые смотрят на чужие страдания и смерть, чтобы вообразить себя в таком же положении: «Вот так и я мучился бы», «Вот так и я буду умирать». Марк видел только низменное любопытство зевак, и оно приводило его в ужас. Убить себя? Да, но только не на людях! Сын Аннеты был похож на неё: та же дикая стыдливость и гордость. Он не хотел, чтобы на него глазел этот сброд, чтобы его, мёртвого, тормошили чужие руки, чтобы липкие взгляды оскверняли его наготу. И, стиснув зубы, быстро-быстро зашагал домой, решив покончить с собой там.
Во время одной из тех тщательных разведок, которые Марк производил в квартире, когда матери не бывало дома, он нашёл револьвер. Это был револьвер Ноэми, который Аннета после её ухода подобрала с пола и с непростительной беспечностью сунула в открытый ящик стола. Марк взял его себе и спрятал подальше. Решение было принято. А так как дети всегда что задумают, то сразу и сделают, Марк решил тотчас осуществить своё намерение. Войдя в квартиру так же бесшумно, как и вышел, он заперся у себя в комнате и зарядил револьвер — он видел, как это делал один его лицейский товарищ, немногим его старше, который таскал в кармане эту опасную игрушку и на уроке греческого языка, держа револьвер под партой в зажатом между колен портфеле, украдкой показывал заинтересованным соседям, как с ним надо обращаться. Итак, оружие было заряжено. Марк приготовился стрелять… Но где же это сделать? Надо так, чтобы не промахнуться. Самое лучшее — стрелять, стоя перед зеркалом… Но куда же он тогда упадёт?.. Нет, лучше сесть за стол, а зеркало поставить перед собой… Он снял зеркало с крюка и поставил на стол, подперев словарём… Вот так будет хорошо видно, куда стрелять. Он взял револьвер… Но в какое место целиться? В висок, — говорят, это самое верное… Знать бы, очень ли будет больно…
Марк и не вспомнил о матери. Он был весь поглощён своей обманутой любовью, душевной мукой, приготовлениями… Он посмотрел на себя в зеркало и расчувствовался: бедный Марк!.. Ему захотелось, раньше чем исчезнуть, поведать людям, сколько он выстрадал из-за них и как он их презирает… Хотелось отомстить за себя, вызвать сожаления, восхищение… Он вырвал страницу из ученической тетради, сложил её криво (он торопился) и своим нетвёрдым, детским почерком начал старательно выводить:
«Не могу больше жить, потому что она меня обманула. Все люди злы. Я ничего больше не люблю, и лучше мне умереть. Все женщины лгуньи. Они подлые. Они не умеют любить. Я её презираю. Когда будете меня хоронить, положите мне на грудь бумагу и напишите на ней: „Я умираю из-за Ноэми“».
