Она встала и пошла к двери. Но, проходя мимо открытого окна, вдруг решила выброситься из него… В ней заговорил инстинкт целомудрия, стремившийся спасти душу от осквернения. Ах, эта мечтательная душа! Ум Аннеты не был отуманен общепринятой моралью. Но инстинкт оказывался сильнее ума, он судил вернее… Вся во власти двух противоречивых стремлений — к окну и к двери, она не смотрела по сторонам. И, метнувшись к окну, по дороге сильно ударилась животом об угол буфета. Боль была так сильна, что у неё дух захватило. Согнувшись пополам, она схватилась обеими руками за ушибленное место, испытывая какое-то острое злорадство от того, что удар пришёлся именно по животу, словно она хотела раздавить в своём теле распоряжавшуюся ею слепую и пьяную силу, бога-тигра… Затем наступила реакция. Без сил упала Аннета в низенькое кресло между буфетом и окном. Руки у неё были ледяные, лицо в поту. Сердце билось неровными толчками, всё слабее и слабее. Ей чудилось, что она летит куда-то в пропасть, в голове стучала только одна мысль:
«Скорее! Скорее!..»
Она потеряла сознание.
Когда Аннета опять открыла глаза (сколько времени прошло? Несколько секунд?.. Вечность?..), она лежала, запрокинув голову, как на плахе, упираясь затылком в подоконник. Тело было втиснуто в угол между буфетом и окном. И первое, что она увидела, были июльские звёзды над тёмными крышами… Божественный свет одной из них проник к ней в сердце…
Молчание ночи, непостижимое, бескрайнее, как убегающая вдаль равнина… Внизу на улице проезжали экипажи, в буфете дребезжали стаканы… Аннета ничего не слышала… Она висела между небом и землёй… «Бесшумный полёт»… «Она всё не могла окончательно проснуться»…
Аннета медлила. Ей страшно было вернуться к тому, что она на миг оставила, — к безмерной усталости, мукам в тисках любви… «Любовь, материнство. Ожесточённый эгоизм, эгоизм природы, которой мало дела до моих страданий, которая подстерегает моё пробуждение, чтобы терзать мне сердце… Ах, не просыпаться бы больше!..»
Но она всё-таки очнулась. И увидела, что враг исчез. Отчаяния больше не было… Нет, было, но уже не в ней, а вне её, она словно слышала его… О волшебство!.. О грозная музыка, открывающая неведомые просторы!.. Аннета, как зачарованная, слушала звучавшие в воздухе рыдания, — казалось, невидимые руки играют прелюдию Шопена «Судьба». Сердце её переполнилось ещё не изведанной радостью. Ничего общего не было между жалкой радостью нашей повседневной жизни, радостью, которая боится страданий и держится только тем, что отвергает их, — и этой новой огромной радостью, которая рождена страданием… Аннета слушала, закрыв глаза. Голос смолк. Наступила тишина ожидания. И вдруг из глубины замученного сердца вырвался дикий крик освобождения… Подобно алмазу, режущему стекло, прочертил он светлой бороздой свод ночи. Аннета, разбитая, изнемогшая, на исходе ночи мук родила в себе новую душу…
Безмолвный крик улетел, кружась, и исчез в бездне мысли. Аннета лежала неподвижная и немая. Лежала долго. Наконец, она поднялась. Шея болела от твёрдого изголовья, ломило все кости. Но душа была освобождена.
Непреодолимая сила толкнула её к столу. Она и сама ещё не знала, что будет делать. Сердце ширилось в груди. Она не могла хранить в себе то, чем оно было полно. Она схватила перо и в неудержимом порыве стала изливать свою скорбь в нескладных стихах:
