Он уже собирался уходить, как вдруг ему бросился в глаза клочок бумаги в корзинке. Взгляд его, острый и жадный, как у хищного зверька, остановился на этой разорванной бумажке сперва бессознательно. Но, разобрав на ней несколько слов, Марк так и застыл на месте… Эти слова… Почерк матери… Он с лихорадочной торопливостью собрал клочки и стал читать… Сначала хватал то один клочок, то другой, как попало… Какие пламенные стихи!.. Разорванные на части, они, как оборвавшаяся песня, ещё больше волновали и зачаровывали… Марк перерыл корзинку и собрал все клочки до единого. Он терпеливо сложил их, чтобы можно было прочесть. У него даже руки дрожали — так взволновала его эта случайно открытая тайна. Прочитанные стихи потрясли его. Он не всё в них понимал, но дикая страстность этой одинокой песни раскрывала перед ним неведомые источники любви и скорби, восхищала и ошеломляла его. Неужели эти крики в бурю вырвались из груди его матери? Нет, нет, не может быть! Ему не хотелось верить. Он убеждал себя, что она списала стихи из какой-нибудь книги. Но из какой? И спросить ведь у неё нельзя… А что, если это всё-таки не из книги?.. Слёзы подступили к его глазам, хотелось крикнуть о своём волнении и нежности, броситься к матери на шею или упасть к её ногам, открыть ей душу, читать в её душе… Но он не мог этого сделать.
А когда в полдень мать пришла завтракать, мальчик, всё утро читавший и переписывавший её стихи и спрятавший их в конверте у себя на груди, не сказал ей ничего. Он сидел за столом и даже не встал, головы не повернул, когда она вошла. Он сгорал от желания всё узнать, но его сковывала застенчивость, и он старался скрыть волнение под маской бесстрастия… А вдруг эти трагические стихи сочинила не она! Его снова одолели сомнения, когда он увидел спокойное лицо Аннеты… Однако то, другое, ошеломляющее подозрение не уходило: «А что, если это всё-таки она?.. Вот эта самая женщина, моя мать, что сидит против меня за столом?..» Он не смел взглянуть на неё… Но, когда Аннета, повернувшись к нему спиной, ходила по комнате, унося и принося блюда, он следил за ней инквизиторским взглядом, словно спрашивая:
«Кто же ты?»
Он не мог разобраться в своих смутных и тревожных впечатлениях. А мать, всецело поглощённая своей новой жизнью, ничего не замечала.
После завтрака оба вышли из дому и разошлись в разные стороны. Марк смотрел матери вслед. Его раздирали противоположные чувства: он и восторгался ею и злился на неё… Женщина, настоящая женщина! Иногда она бывает такая близкая, а иногда совсем далёкая, как будто существо другой породы… Ничем они не похожи на нас, мужчин! Непонятно, что у неё в душе творится, отчего она смеётся, отчего плачет. Он её презирает, ненавидит — и тянется к ней, она нужна ему. Он зол на неё за её власть над ним. Он охотно укусил бы её в мальчишеский затылок, ещё мелькавший впереди, как укусил руку Ноэми (ах, как тогда хотелось кусать её руку до крови!). При этом неожиданном воспоминании у Марка дрогнуло сердце. Он остановился, сильно побледнев, и плюнул от омерзения.
Марк проходил через Люксембургский сад, где молодые люди играли в спортивные игры. Он смотрел на них с завистью. Всё лучшее в нём, все его тайные желания влекли его к делам, подобающим мужчине, — не к любви, не к женщинам, а к спорту, к подвигам, которые требуют героической смелости и силы. Но он был мальчик хилый; жестокая судьба, болезнь в раннем детстве были причиной того, что физически он был менее развит, чем его сверстники. А сидячий образ жизни, книги, мечтательность, то, что он рос в обществе женщин, — всё это отравило его любовным ядом, перешедшим к нему от матери, тётки, деда — из крови Ривьеров. Он был бы рад вскрыть себе вены и выпустить из них всю эту кровь! Ах, как он завидовал прекрасно сложённым юношам без мыслей в голове, но с радостью в сердце!
Он презирал те дары, что послала ему судьба, и думал только о тех, в которых она ему отказала. Он видел игры и борьбу сильных и стройных тел. И в своём эгоизме не замечал подле себя иной борьбы — той, которую вела его мать…
