Марк вернулся поздно, была уже ночь. Повеселившись без матери, он теперь чувствовал себя виноватым в том, что оставил её одну и что она из-за него, должно быть, не спит до сих пор. Он знал, что Аннета, как всегда, не ляжет, пока он не вернётся, и ждал ледяной встречи. Хотя ему было совестно — или, вернее, именно поэтому — он уже на лестнице приготовился к обороне. С вызывающим видом, с дерзкой усмешкой на губах, но в глубине души далеко не уверенный в себе, он достал из-под циновки ключ и отпер дверь. В квартире ничто не шелохнулось. Повесив в прихожей пальто, Марк подождал минуту. Тишина. На цыпочках прошёл он к себе в комнату и стал бесшумно раздеваться. У него отлегло от сердца. Утро вечера мудренее! Но, не успев ещё совсем раздеться, он вдруг встревожился. Тишина в комнате матери показалась ему неестественной… (У него, как и у Аннеты, было живое воображение, и поэтому он легко поддавался тревоге.) Что случилось?.. Он, конечно, был за тысячу миль от каких бы то ни было подозрений о той сокрушительной буре, которая разразилась этой ночью в соседней комнате. Но он не понимал свою мать, и она всегда вызывала в нём некоторое беспокойство: он никогда не знал, что она думает. В страхе он, как был, босиком и в одной рубашке, подошёл к двери в комнату Аннеты, но, приложив ухо к скважине, сразу успокоился. Мать была там и спала, тяжело и неровно дыша. Боясь, не заболела ли она, Марк приоткрыл дверь и подошёл к кровати. При свете уличных фонарей он увидел, что Аннета лежит на спине. Распущенные волосы закрывали ей щёки, а лицо приняло то трагическое выражение, которое когда-то по ночам так удивляло ночевавшую у неё Сильвию. Грудь бурно поднималась и опускалась от тяжёлого и шумного дыхания. Марк испытывал и страх и жалость, глядя на это тело и смутно угадывая его страдания и усталость. Нагнувшись к подушке, он позвал дрожащим шёпотом:
— Мама!..
Услышав в глубоком сне этот зов, шедший словно издалека, Аннета на миг очнулась и застонала. Мальчик испугался, отошёл. Она снова затихла. Марк вернулся к себе и лёг. Усталость от треволнений этого дня и свойственная его возрасту беззаботность взяли своё, и он проспал крепким сном до самого утра.
Но, как только он открыл глаза, вернулись вчерашние мысли и тревога. Его удивило, что так поздно, а матери не видно. Обычно она по утрам, когда он был ещё в постели, входила к нему в комнату (что его всегда раздражало) — поздороваться и поцеловать его. Сегодня она не пришла, но он услышал её шаги в соседней комнате. И открыл дверь. Стоя на коленях, Аннета вытирала пыль с мебели и не обернулась. Марк поздоровался; она весело взглянула на него и сказала:
— Доброе утро, мой мальчик!
И опять занялась своим делом, не обращая на него внимания. Марк ожидал расспросов о вчерашнем вечере. Он терпеть не мог этих расспросов. Но сегодня то, что Аннета ни о чём не спросила, злило его. Она ходила по комнате, наводя порядок и одновременно одеваясь: ей пора было идти на уроки. Марк наблюдал мать в зеркале, перед которым она остановилась: под глазами круги, лицо ещё утомлённое, но глаза блестят, губы улыбаются. Марк был поражён: он ожидал, что увидит её печальной, и даже готов был в душе пожалеть её, а неожиданная весёлость Аннеты сбила его с толку и даже рассердила, — такова была логика этого юного мужчины!..
У Аннеты же была своя логика. «У сердца есть свои законы», и познаются они тем чутьём, которое выше разума. Аннете было уже всё равно, что́ подумают другие. Она теперь знала, что не надо требовать от людей понимания. Если они тебя любят, то любят с закрытыми глазами. И не часто они их закрывают! «Пусть себе будут, какими хотят. Я их всё равно люблю. Я не могу жить без любви. А если меня не любят, я буду любить и за себя и за них — в моём сердце достаточно любви».
Заглядевшись в зеркало, словно она видела в нём что-то далёкое, она улыбалась, и глаза её сияли, как две капли огня — огня вечной любви.
Причесавшись, она опустила руки, обернулась и, увидев хмурое лицо Марка, вспомнив о вечере, на который он ходил с Сильвией, взяла его за подбородок и сказала весело, скандируя слоги:
— «Вы плясали? Очень рада! Ну, так спойте же теперь!»
Засмеялась, глядя в его ошеломлённое лицо, приласкала его взглядом, поцеловала и, взяв со стола свою сумочку, вышла, говоря на ходу:
— До свиданья, мой кузнечик!
Марк слышал, как она в передней насвистывала какую-то весёлую песенку (презирая её за это, он в то же время невольно ей завидовал, так как она свистела гораздо лучше, чем он).
Он был возмущён. После вчерашних тревог — такая неприличная весёлость! Мать была для него загадкой. И, подражая взрослым мужчинам, он приписал всё вечным женским причудам: «la donna mobile…»[67]
