На улицах мимо неё проходило множество озабоченных людей. Мчались мальчишки-газетчики, выкрикивая новости, которые тут же обсуждались прохожими. Она не обращала на них внимания. Из встречного трамвая кто-то окликнул её. Она не сразу сообразила, что это муж Сильвии. Не разобрав слов, она весело помахала ему рукой… Как все вокруг суетятся!.. Снова на короткий миг предстало ей видение головокружительного потока, который с силой вырывается из трещины небосвода, подобный текучей звёздной массе, и низвергается в зовущую его бездну… В какую?..
Она поднялась по лестнице в свою квартиру. В дверях её ждал Марк, у которого глаза так и сверкали, а за ним стояла Сильвия, тоже сильно возбуждённая. Им, видно, не терпелось сообщить ей какую-то новость… Что случилось?.. Оба заговорили разом — каждому хотелось быть первым…
— Да о чём вы шумите? — спросила Аннета со смехом.
Она разобрала только одно слово:
— Война…
— Война? Какая война?
Впрочем, она не удивилась… Вот она, бездна!..
«Так это ты? Давно я чувствовала твоё губительное дыхание».
Марк и Сильвия ещё наперебой кричали что-то. Чтобы доставить им удовольствие, Аннета усилием воли стряхнула с себя на минуту оцепенение…
— Война? Ну, что же! Война, мир — всё это жизнь, всё это её игра… И я приму в ней участие!..
Она была азартным игроком, эта Очарованная душа!
«Я бросаю вызов богу!»
Ибо мир — это не отсутствие войны, а добродетель, порождённая душевной мощью.
Войной нельзя было испугать Аннету.
Она думала:
«Всё — война».
Война под маской…
«…Я ничуть не боюсь взглянуть тебе прямо в лицо».
Все близкие Аннеты, как и она, как и многие, приняли это событие без особого протеста. Аннета — с той покорностью судьбе, которую она вынесла из своего последнего испытания.
«Я готова. Будь что будет!..»
Её сестра Сильвия — с тайным ожиданием, едва сдерживая крик нетерпения:
«Наконец-то!..»
Наконец! Однообразная река дней разольётся шире. Шире раздвинется круг любви и ненависти…
Сын Аннеты Марк — с мрачным восторгом; он не говорит ни слова, но за него говорят глаза, лихорадочные движения рук… Так вот он, этот трагический идеал, которого Марк в своей слабости страшился, но к которому тянулся всеми своими тёмными инстинктами, обычно отрицаемыми молодостью!.. Сигнал к пробуждению скованных сил, дремлющих под спудом в эту скучную, лишённую смысла жизни эпоху! Марк видел, как уходят на фронт старшие, опьяняясь жаждой действия и жертвенным порывом, — поток, который очень скоро загрязнится, но теперь, вначале, источник его ещё чист, насколько он может быть чистым в душе юношей, где осело много мути. Наклонившись над ним, Марк словно пробует кончиком языка и то и другое: пылкую чистоту этого самоотречения и грязную тину со дна. Завтрашний день, которым упьются старшие, вызывает в нём и зависть и страх… Подняв глаза, он встречается взглядом с матерью. Они отворачиваются друг от друга. Они друг друга поняли, но не позволяют заглянуть в себя ещё глубже. И оба знают, что они окутаны одним и тем же облаком.
Один только Леопольд, муж Сильвии, не захвачен этой волной воодушевления: из всей семьи он один отправляется на фронт. А он-то думал, что его год, почти последний год призыва, возьмут не скоро, — ведь запас будет призываться постепенно. Леопольд не торопился. Но он предчувствовал, что за него поторопится война, что она не обойдёт его. И война вспомнила о нём скорее, чем он ожидал. Леопольд был из Камбре. Он очутился на передовых позициях. В его годы это была честь, без которой он вполне мог бы прожить. Однако, уезжая, Леопольд бодрился. Что поделаешь! Сильвия настроена героически, да и от других женщин вряд ли можно ждать участливого взгляда. Каждая из них провожает на фронт мужчину — мужа, возлюбленного, сына или брата. То, что они уезжают скопом, придаёт этому противоестественному явлению оттенок закономерности. Как переполошились бы женщины, вздумай кто-нибудь из отъезжающих протестовать! Но никто не осмелился. Леопольду это и в голову не пришло. В настроении близких было не меньше решимости, чем в приказе о мобилизации. А волчонок Марк, недоверчиво и ревниво следивший за ним, подстерегая минуту слабости!.. Леопольд хорохорился. За прощальным ужином добродушный толстяк чокался со всей мастерской. Однако ему тяжело было расставаться с ней. За свои деловые интересы он спокоен — Сильвия сумеет их блюсти. Остальное?.. Лучше, пожалуй, об этом не раздумывать… Сейчас Сильвия — настоящая Лукреция… Вот женщина!.. В минуту расставания он облил слезами её щёки. Она сказала:
— Это будет прогулка. Какое чудное лето! Смотри не простудись!
Аннета поцеловала его. (И то пожива!) В душе она жалела зятя, но не показывала виду, чтобы не расстраивать его… «Что ж! Раз это неизбежно!..» И его неуверенный взгляд прочёл в дружеском взгляде старшей сестры лишь непреклонное:
«Так надо».
Стена. И один только путь — вперёд.
Он уехал.
