Дом, сверху донизу, подобно улью, выбрасывал свой рой. Дань принесли все соты. Каждой семье пришлось расстаться со своими мужчинами.
Наверху, в мансардах, — двое рабочих, отцы семейств. На шестом — сын вдовы, тридцатипятилетний холостяк. Против квартиры Аннеты — молодой, недавно женившийся банковский служащий. Этажом ниже — двое сыновей судьи. Ещё ниже — единственный сын профессора-правоведа. В самом низу — сын угольщика, он же владелец винного погребка. Всего восемь воинов, не по собственной воле вступивших на этот путь; но их не спрашивали: в наше время государство избавляет свободных граждан от труда действовать по собственной воле. А они и рады: ещё одну заботу с плеч долой!
Весь дом, сверху донизу, приемлет совершившееся. За одним никем не замеченным исключением: это юная г-жа Шардонне, соседка Аннеты, только-только вышедшая замуж, особа слишком незначительная, — ей не пристало выражать возмущение. Из остальных очень немногие уясняют себе, по какой причине вся их свобода, их право на жизнь отданы таинственному властелину, который обрекает их на заклание. За исключением одного-двух никто и не пытается разобраться в этом: чтобы покориться, нет необходимости понимать; всем своим воспитанием они приучены заранее соглашаться на всё. А уж если тысячи людей согласны подчиниться, то рассуждать не имеет смысла. Остаётся лишь поглядывать на других и поступать, как другие. Весь механизм души и тела заводится сам собой, без всякого труда… Боже мой, как легко вести гурт скота на рынок! Приставьте к нему какого-нибудь скудоумного пастуха да двух-трёх собак. Чем больше животных в стаде, тем легче им управлять: они составляют массу, и отдельные единицы теряются в целом. Народ — тесто, замешанное на крови, которая свёртывается. И таковым остаётся до роковых мгновений великого взрыва, время от времени обновляющего народы и эпохи; тогда замёрзшая река разбивает сковывающий её лёд и опустошает страну, ринувшись на неё всей своей расплавленной плотью…
Жильцы дома ничуть не похожи друг на друга. У них всё разное: верования, привычки, характер. Эти духовные клеточки, эти семьи, отличаются друг от друга своей химической формулой. Но все одинаково преисполнены покорности.
Они любят своих сыновей, на которых основаны все их чаяния, как в девяти десятых французских семей. Едва войдя в жизнь в возрасте двадцати пяти или тридцати лет, они переносят на детей, изо дня в день незаметно жертвуя собой, ожидание радостей, которых сами не изведали, честолюбивые замыслы, от которых отступились сами. И они же по первому требованию без единого слова протеста отдают этих сыновей…
На шестом этаже — вдова, г-жа Кайе. Ей уже под шестьдесят. Когда она овдовела, ей было тридцать три, а её мальчику шёл десятый год. С тех пор мать и сын не разлучались. Вряд ли им за десять лет случилось провести хоть один день под разными кровлями. Их можно принять за старую супружескую чету. Кайе-сын, Гектор, которому ещё не минуло сорока, уже похож на отставного чиновника; жизнь его увяла, не успев расцвести. На судьбу он не сетует. Да он и не желал бы другой.
