— У меня нетерпимости нет, мальчик. Один человек блондин, другой брюнет, один высок ростом, другой мал, один белого, другой жёлтого цвета, — для меня это всё едино, все они одинаково любят, одинаково исходят кровью, умирают. Я — за все отечества. Ни одно из них мне не мешает… Только вот за нашим пролетарским отечеством не признают права на жизнь. Придётся ему силой взять это право у ваших.
— И заодно — жизнь?
— Мы не питаем к вам злобы. Но ваш класс лишает нас солнца.
— Немного я вижу солнца, — грустно сказал Марк.
— Вы можете искать его. В ваших книгах, в занятиях, в свободной и спокойной работе ума. Что ж, ищите его и затем дайте нам, нам, которые не могут позволить себе таких дорогостоящих экскурсий! Это самое лучшее, что вы можете сделать. Возвращайтесь к себе и работайте для нас!
— Невесело это! — сказал Марк. — Жить без товарищей!
— Будьте товарищем всех, а не товарищем одного!
— Значит, опять одиночество! — воскликнул Марк.
Питан остановился и посмотрел, сочувственно улыбаясь, в лицо юноши, но тот отвёл глаза. Тогда Питан распрямил спину, набрал в лёгкие воздуха, испорченного фабричными запахами, и сказал:
— Да, это хорошо. Это закаляет.
Марк насупился. Питан хлопнул его по плечу:
— Взгляни!..
(Он впервые обратился к нему на «ты».)
С высоты укреплений они увидели широкую голую равнину, столбы фабричного дыма — ледяной зимний ветер тяжело выкручивал их, как бельё, в грязной лохани неба, — а позади — муравейник, дома и дома, миллионы жизней, город — эту мрачную трагедию. Питан, счастливый и серьёзный, дышал полной грудью. Он сказал:
— Одиночество со всеми — это когда все братья всех.
— И все поедом едят друг друга, — горько вымолвил Марк.
— Им нужно есть! — просто сказал Питан. — Это закон… И, значит, надо накормить их! Для этого мы родились — чтобы кормить собой других. И из всех хороших вещей это наилучшая!
Марк смотрел на землистое лицо тщедушного ремесленника, как бы освещённое огнём изнутри, и ему передалась безмолвная радость человека, который мечтал послужить пищей для других. Он подумал о том, что и христианский бог пришёл, чтобы дать себя съесть… О, какая варварская человечность!.. Он хорошо понимал её величие, но ещё был слишком юн, чтобы стремиться к нему…
«Нет! Не быть съеденным!.. Уж лучше есть самому!»
Марка всколыхнули, но и разочаровали эти люди с другого берега, где он не мог высадиться, но он был теперь как птица, которая висит между небом и землёй, не зная, где найти прибежище. Из родного гнезда он вырвался, возвращаться в него не желает, но он ещё слишком молод, чтобы построить собственное гнездо, да и где? Где найти приют до той поры, когда настанет время заложить собственный очаг? На какой сук опереться? Предрассудки, ещё накануне владевшие им, разъедены сомнением; всё ещё цепляясь за них и не зная, чем их заменить, он чувствует, что они уже рассыпаются в прах. В мире идей, который так много значит для распалённого мозга городского подростка, этот пятнадцатилетний мальчуган одинок и потерян, ему не за что ухватиться.
Марк снова столкнулся с Перрэттой-Марселиной, такой же, как и он, беглянкой, девушкой с губами козлоногого Пана. На сей раз он их вкусил. Их былые встречи на лестнице возобновились, но на более близком расстоянии. Он искал её объятий, чтобы укрыться в них. Как ни далеко она отошла от всего, что покинула, Марк был для неё вестником из родного края. Ведь они из-под одной кровли. Они чирикали на краешке одного и того же жёлоба. Затерянные в беспредельности города, беглецы прильнули друг к другу, чтобы отогреть свои пёрышки. Марселина клюёт вздрагивающие губы своего юного возлюбленного. И горяч же этот мальчуган! Он может вспыхнуть, как спичка. Он с каким-то неистовством отдаётся миру наслаждений — миру мучений, только что им открытому. Марселину это забавляет, но эта далеко не совестливая девушка питает к застенчивому и бесстыдному Керубино[90], который пожирает её, какое-то непонятное, почти материнское чувство: ей и чудно́ и тревожно. Как ни мало дорожит она семейными привязанностями, но за этого мальчугана считает себя ответственной. Марселина прижимает его к груди, она пытливо вглядывается в его бледные щёки, воспалённые глаза; её сначала смешат, а потом пугают его исчезновения по ночам; он возвращается в холодные предрассветные часы мокрый, окоченевший. Он легко одет, он неосторожен; у него появился сухой кашель. Он порывист, он весь горит; первый же ветер может его унести. Марселина беспокоится и в то же время раздувает огонь; она играет им. Марк ревнив. Марселина его изводит, она не признаёт никаких стеснений. Её мучит совесть, но она доканчивает начатое — она попросту убивает его.
Тут на сцене появляется Питан, и как раз вовремя. Он знает всех, все знают его; его доброта и прямота, над которыми потешаются, дают старому чудаку право высказывать неприятные истины; их выслушивают; считаются с ними или нет, но никому не приходит в голову на них обижаться. Питан сказал девушке:
— Марселина, если вы оставите вашего братишку у себя, он пробудет с вами недолго: ему уже приходит конец.
