У меня есть расписка Гриблена на сто пятнадцать франков от 11 июня 14 года; она не погашена».
Последние строки были смазаны. На них упала слеза, стёртая пальцем.
Вместе с письмом пришло извещение о смерти Леопольда.
Тут только Сильвия открыла, что она любила того, с кем прожила двенадцать лет. До сих пор она видела в нём славного человека, надёжного компаньона, и больше ничего. Смерть открыла ей, что их союз был далеко не чисто деловым. Совместная жизнь связала их друг с другом в такой крепкий узел, что пальцы искусной портнихи не могли бы распутать его; когда нить порвалась, Сильвия уже не могла отличить, чья же это — его или её. Весь моток размотался.
И теперь она спохватилась, что была несправедлива к тому, кто был частью её самой… Как она скупилась, отмеряя любовь этому преданному сердцу! Измены, о которых он, может быть, не знал, хотя и догадывался… Но если бы даже они остались от него скрытыми, это не избавило бы её от угрызений совести: она-то ведь об этих изменах знала, а теперь она была он. Её мучило суеверное ощущение, что, умирая, он повернул ключ и, проникнув в её душу, прочёл в ней всё. Но когда она вспомнила, сопоставив числа, чем была наполнена для неё та ночь, когда он в смертельной тоске искал её руку, это доконало её. Напрасно она говорила себе:
«Как я могла знать…»
Напрасно она говорила себе:
«Он от этого не страдал…»
Напрасно она говорила себе:
«Что толку думать об этом? Ведь прошлого уже не изменишь…»
Вот в этом-то и беда! Зло, причинённое живому, можно загладить…
«Мой бедный друг, если бы ты вернулся, я бы не укоряла себя! Меня мучает не то, что я сделала! Это не так уж важно! Если бы ты вернулся, я искупила бы свою вину любовью. Но ты умер, и долг мой не оплачен. Я не могу возвратить его тебе. Что бы я ни делала, вина моя останется со мной. Я кажусь себе воровкой…»
Сильвия, как это свойственно парижскому простолюдину, была очень чутка к несправедливости. В особенности, разумеется, к той, которую причиняли ей. Но так же искренне — к той, которую она причиняла другим. Мучительно было сознавать, что на ней так и останется вина перед её лучшим другом.
Будь Сильвия помоложе, она легче и скорее справилась бы и примирилась с тем, чего не могла уже изменить. Когда перед тобой ещё долгая жизнь, то, сделав неверный шаг, утешаешь себя тем, что всё ещё можно наверстать: сознав свою вину перед одним, будешь справедливее к другому. Но теперь, когда бо́льшая часть дороги уже за плечами, никуда не уйдёшь от совершённых ошибок. Ты вступила на неверный путь, но искать другой слишком поздно, тебе уж его не пройти…
Она оглянулась в суровом раздумье на свою прошлую жизнь. Перед ней промелькнуло всё, что было, начиная с первых дней замужества: рождение ребёнка, ссора с Аннетой, Одетта, катастрофа, возвращение к жизни, доброта Леопольда, такая простая и естественная, что даже не приходило на ум замечать её, война, любовники, — и бедняга, который умирал там, вдали, одинокий, преданный ею… Невесело… Чтобы согреться, она инстинктивно остановила свой мысленный взор на двоих оставшихся у неё: Аннете и Марке…
Не успела она подойти в своих мыслях к ним, как явилась Марселина и рассказала ей всё начистоту и без прикрас.
А вечером того дня, когда Сильвия, испуганная рассказом Марселины, собиралась поехать за мальчиком в лицей, он явился сам: его исключили.
События шли своим чередом. Однажды ночью, когда Марк украдкой пробирался в пансион, он столкнулся нос к носу с нарушавшим правила надзирателем, который тоже откуда-то возвращался. На его резкий выговор Марк ответил, как равный равному, холодно и вызывающе. Надзиратель колебался между долгом покарать виновного и опасением, как бы мальчик, готовый на всё и смотревший на него с угрозой, в случае доноса не потянул за собой и его. У надзирателя совесть была нечиста. Но чувство долга и самолюбие взяли верх. Марка вызвали к директору и исключили. Он даже рта не раскрыл. Не соблаговолил хотя бы слово проронить — не оправдывался, не обвинял. В душе он стал больше уважать надзирателя за то, что тот не струсил.
Появление Марка ошеломило Сильвию. Ведь и за него она была в ответе. Аннета доверила ей мальчика. Она просила следить за ним, сообщать о его здоровье, о его поведении в лицее, брать его к себе на выходные дни, держать в узде. Сильвия, порицавшая сестру за её пуританскую суровость и молча ставшая на сторону ребёнка против матери, отпустила поводья. Она говорила, что молодости надо самой накапливать опыт, что лучший способ поумнеть — это наделать глупостей, что это только полезно — оставлять клочья своей шерсти в колючем кустарнике и что молодость не так уж глупа — покувыркается и станет на ноги. Она даже имела неосторожность сказать об этом Марку:
