Несчастное стадо уже вытолкали с перрона. В несколько минут оно затопило привокзальную улицу — так заливает ливень сточную канаву. В обычное время это были безобидные, приветливые, равнодушные, грубоватые, незлобивые люди. Но в них тотчас же заговорили самые низменные инстинкты. О приближении процессии раненых можно было узнать уже издали по рычанию толпы. Вот они: две телеги, нагруженные живыми обломками; на носилках — прикрытые тряпьём тела, запрокинутые головы; у одного свешивалась рука, ногти царапали дорожную пыль. Впереди шла небольшая группа легкораненых, с забинтованными лицами или руками. В первом ряду — высокая и тощая фигура немецкого офицера. Затем немногочисленный конвой. Толпа кинулась наперерез с поднятыми кулаками — женщины со скрюченными, как когти, пальцами… Священное единение! Вместе с простонародьем бежали лавочники, буржуа и даже — в нескольких шагах — дамы из общества. Несчастные на мгновение остановились, но задние ряды напирали, подгоняли. Раненые приближались с выражением ужаса на лицах: они ждали, что их перебьют. В них полетели камни. Толпа ощетинилась палками, зонтиками. Раздались призывы к убийству, свистки. Разумеется, прежде всего обрушились на офицера. Кто-то ударил его кулаком, чья-то рука, сорвав с него каску, швырнула её наземь; какая-то женщина с визгом плюнула ему в лицо. Под ударами он зашатался…
Аннета ринулась вперёд…
Она уже была в толпе, стоявшей в три ряда. Смотрела, ошеломлённая. Ничего не замышляла, ничего не желала. Да и не имела она времени понять, что́ происходит в ней… Нагнув голову, расталкивая исступлённых людей, которые мешали ей пройти, Аннета расчищала себе дорогу и протискивалась вперёд. Они узнали, чего стоит кулак той, что носит фамилию Ривьер! И её рык!.. Она подбежала к немецкому офицеру и, вскинув руки, обернувшись к толпе, завопила:
— Негодяи! И это французы!
Эти два возгласа стегнули толпу, как два удара хлыста.
Не переводя дыхания, Аннета продолжала:
— И это люди? Всякий раненый священен. Все, кто страдает, — это наши братья.
Её голос, её руки приковали к себе внимание толпы. Она обводила всех неистовым взглядом, который был точно удар в лоб. Толпа отхлынула, рыча. Аннета нагнулась поднять каску офицера. Этого мгновения было достаточно, чтобы порвать её связь с окружающими. Поостывшая было злоба опять накалилась: казалось, вот-вот толпа вцепится в горло Аннете… В это время молодая женщина в костюме сестры милосердия подошла к ней и произнесла тихим, но твёрдым голосом:
— Эта женщина говорит, как подобает всякому порядочному человеку. Раненые враги находятся под защитой Франции. Неуважение к ним — это неуважение к Франции.
Её знали все. Она принадлежала к одному из самых влиятельных в том краю аристократических семейств. Муж её, офицер, недавно пал под Верденом. Её вмешательство решило дело. К ней подошли ещё две дамы, тоже сёстры милосердия. Два-три человека из местных буржуа поспешили призвать толпу к спокойствию. Та самая женщина, которая только что плевала в лицо пленным, стала громко причитать над одним раненым солдатом. Ворчавшая толпа раздалась и пропустила весь эшелон во главе с молодой вдовой и Аннетой, которая взяла за локоть едва державшегося на ногах офицера.
До госпиталя дошли благополучно. А там уже заговорили профессиональный долг и человечность. Но вследствие кутерьмы, которая поднялась в первые часы по прибытии раненых и ещё усилилась из-за недостатка санитаров (колеблющиеся вернулись один за другим в течение ночи), оставшиеся на месте оказались перегруженными работой, и Аннета, на которую никто не обращал внимания, пробыла в госпитале до полуночи. С помощью только что бесновавшейся фурии, буйной особы, которая оказалась предобродушной кумушкой, устыдившейся своей свирепой выходки и старавшейся загладить её, Аннета раздела и обмыла раненых. Один из этих несчастных был признан безнадёжным, оперировать его уже не имело смысла, и Аннета провела с ним последние часы.
Это был смуглый юноша, тщедушный и нервный, полусемитского, полулатинского типа, характерного для побережья Рейна. Рана — страшная. Открытый живот… «Jam foetebat…»[100] В ране уже копошились черви. Всё его тело содрогалось, он стискивал зубы, но временами протяжно стонал. Глаза его то смыкались, то снова открывались, ища какой-нибудь предмет, какое-нибудь существо, что-нибудь живое, точку опоры, за которую он мог бы ухватиться на краю бездны. Они встретились с глазами Аннеты и впились в них… В эти глаза, горевшие состраданием… О, какой нежданный свет среди мучений! Захлебнувшаяся надежда поднялась со дна. Он крикнул:
— Hülfe![101]
