И она отреклась от собственной мысли, чтобы до конца усвоить мысль существа, которое она хотела спасти от забвения —
Это было так странно, так тягостно слушать!.. Но Аннета слушала, ёжась от холода и не находя слов для ответа. Она чувствовала напряжённую неискренность, героические и фальшивые потуги милой девушки уверовать в то, во что ей не верилось, мыслить так, как не мыслилось. Нет, Аннета не могла отвечать ей! Она знала, что разубедить её было бы слишком жестоко. Нежный, надломленный цветок… Ведь только этот панцирь не давал ему упасть!.. Но хотя Аннета ни словом не обмолвилась о том, что думала, Лидия читала её мысли на сомкнутых губах. И она закрыла уже запертую дверь в выросшей между ними стене ещё и на засов.
О войне, взявшей у неё счастье и жизнь, Лидия говорила с восторгом; она судорожно славила сомнительное будущее, которое подготовляли эти сражения: сумбурный мессианизм, сулящий справедливость и мир, но строящий их на сегодняшней несправедливости, на бойне, на миллионах утрат, на её утрате, на трупе её возлюбленного, освятившего своей кровью (единственной, которая шла в счёт!) смехотворное наступление царства бога — бесформенного бога тех, которые лишились его, бога людей Запада, потерявших бога и во что бы то ни стало стремящихся обзавестись им, — бога всеобщей Демократии…
О, как фальшиво звучат эти слова в твоих нежных и печальных устах! Лихорадочная улыбка твоя — точно рана…
Лидия поднимала, как знамя, свою веру, выставляла её напоказ; она чувствовала, что Аннета уже потеряла эту веру (да и была ли она у неё когда-нибудь?), чувствовала, что Аннета разочаровалась во всех этих идеях, отреклась от страстей, волновавших в те дни всевозможные отечества. Если самой Аннете это было ещё не совсем ясно, то ей помог разобраться взбунтовавшийся инстинкт, который отдалял друг от друга двух женщин, говоря обеим:
«Увы! На этой земле мы уже не встретимся!..»
Но куда же бежать на этой земле? Что сделали с этой землёй?..
Нестерпимо удушлива была атмосфера Парижа — атмосфера всего мира — в эти последние дни лета 1916 года. Земля была как разверстая пасть, требующая жертв. От её яростного дыхания несло трупом — трупом человечества. Горы растерзанного мяса с Соммы и Вердена не могли утолить её алчности. Со времён принесения в жертву ацтеками целых народов к небу ещё не возносились запахи подобных гекатомб. Ещё две страны-соседки весело вошли в хоровод смерти. За два года это было тридцать второе объявление войны. Плясуны топали и притаптывали. Пресса, присев на корточках вокруг танцующих, щёлкала пальцами, ударяла костями о котлы, улюлюкала. В Германии она горланила новый псалом святого Франциска, псалом в честь нашей сестры — Ненависти:
