— Я умираю. И не смерть меня возмущает. Тут человек бессилен. Это закон… Но людская глупость — нет, я её не приемлю!.. Он здесь, совсем близко, он, единственный мой друг, и мне не дано его увидеть, притронуться к его руке, в последний раз обнять его!.. Это уж было бы чудовищно!
Аннета молчала. Она мысленно видела в окопах тысячи несчастных, из которых по капле уходит жизнь; они протягивают руки к далёкому дому, где на одинокой постели ворочаются без сна, в тоске и отчаянии, их любимые… Жермен читал в её душе. Он сказал:
— Другие пусть покоряются. Я — нет! У меня есть только одна жизнь, а теперь остался один краткий миг. Я не могу ждать. Я хочу того, что принадлежит мне по праву.
Аннета, у которой сжалось сердце, всё молчала и только старалась утишить его боль ласковым прикосновением руки. Он сердито оттолкнул её и повернулся к ней спиной. Она вышла.
Но на следующий день Аннета, вернувшись после ночи судорожных поисков выхода, застала больного в состоянии полной неподвижности; он сказал ей хмуро и спокойно (это спокойствие угнетало её сильнее, чем вчерашний гнев):
— Извините меня. Я сошёл с ума. Говорил о справедливости, о своём праве. Справедливость — пустой звук, и никаких прав у меня нет. Горе тем, кто падает! Им ничего не остаётся, как зарыться лицом в землю и набить себе рот, чтобы не слышно было крика. Червяк извивается под ногой, которая давит его. Глупо! Я умолкаю и складываю оружие.
Аннета, положив руку на его потный лоб, сказала:
— Нет! Надо драться. Ещё ничто не упущено. Я только что встретила доктора. Он советует вашей матери поместить вас в какой-нибудь швейцарский санаторий. Здесь слишком изнеживающий, тёплый, влажный воздух, здесь можно захиреть, да и нравственная атмосфера давит не меньше: что ни делай, война отравляет своим ядом. Там — горный ветер, от вершин исходит забвение, там вы, конечно, поправитесь. Так сказал мне доктор.
— Ложь! Да, он и мне это говорил. Знает, что я безнадёжен, и посылает меня околевать подальше отсюда. Чтобы сбыть с рук… Но я говорю: «Нет!» Я умру здесь!
Аннета пыталась его уговорить. Но он твердил своё:
— Нет!
И стискивал зубы, отказываясь говорить, упрямо уходя в своё озлобление.
Аннета, нагнувшись над кроватью, спросила с грустной улыбкой:
— Из-за него?
— Да. Вне Франции я буду от него ещё дальше.
— Как знать! — сказала Аннета.
— Что?
Она нагнулась ещё ниже:
— А если это, напротив, приблизит вас к нему?
Он схватил её за руку, так что она не могла распрямиться.
— Что это значит?
Она хотела высвободить руку, но он не отпускал её. Их лица почти соприкасались.
— Надо ехать в Швейцарию. Друг мой, соглашайтесь!
— Говорите! Что вы хотите сказать?
— Мне больно. Пустите меня!
— Нет. Сначала объясните!
Склонившись над подушкой, в неудобной позе, упёршись ладонями в тело больного, чтобы не упасть, она тихо и быстро заговорила:
— Слушайте!.. Я ещё не уверена… Это только возможность… Быть может, я зря это говорю вам… Но я хочу попытаться. Я готова рискнуть всем…
Он сжимал ей кисти рук:
— Говорите, говорите!
— Я думала, думала сегодня ночью… И, входя сюда, когда я услышала о предполагаемой поездке в Швейцарию… Что, если устроить ему побег?
Жермен крепко обнял Аннету. Она упала на кровать, коснувшись лицом его лица. Он стал яростно целовать её в глаза, в нос, в шею, куда попало. Поражённая Аннета несколько секунд не в силах была даже шевельнуться. Соскользнув с кровати, она очутилась на коленях. И, наконец, встала. Он даже не сознавал, что делает. Поднявшись на постели, среди беспорядочно сбившихся простынь, он кричал:
— Вы поможете ему бежать! Вы привезёте его в Швейцарию!
— Молчите!
Он умолк. Оба, потрясённые, перевели дух.
Когда к Аннете вернулась способность двигаться и говорить, она сделала ему знак улечься. Он подчинился. Она привела в порядок смятые простыни и подушку. Он лежал, не шевелясь, как послушный ребёнок. Покончив с этим, она села на кровать, в ногах у Жермена, и оба, не думая о том, что произошло (стоило ли толковать о ней, о нём!), принялись тихонько обсуждать только что родившийся замысел.
Аннета отправилась в Париж. Она пошла к своему старому приятелю Марселю Франку, который теперь облачился в блестящую военную форму. Этот высокопоставленный чиновник министерства изящных искусств недавно вернулся из Рима, куда он ездил с каким-то таинственным поручением, — оно сулило ему славу, не подвергая опасностям; сейчас он состоял при каком-то удобном комитете, который занимался в тылу и не спеша спасением художественных богатств страны. Франк служил, но без чрезмерного усердия, войне, которую считал глупой, то есть естественной, ибо глупость казалась ему нормальной меркой человечества. К просьбе Аннеты он выказал интерес, опять-таки в границах умеренности.
Марсель принял её немедленно с улыбкой тайного понимания, сохранившейся с былых времён. Он обзавёлся великолепной лысиной, но она лишь подчёркивала его щегольскую внешность. У него было моложавое лицо, живой взгляд, прекрасные зубы; он отлично чувствовал себя в бледно-голубой военной форме, обтягивавшей его, как перчатка.
