Они были одни. После обмена приветствиями Аннета начала излагать, несколько издалека, свою просьбу. Она смотрела на зубы Марселя, на его смеющийся рот. Он слушал дружелюбно и рассеянно, скользя взглядом по всей её фигуре, сверху донизу. Она остановилась:
— Вы же меня не слушаете!
— Конечно, нет, — сказал он. — До того ли, когда вас, наконец, увидишь! Извините! Всё же я слушаю. Я хорошо понимаю, что если вы пришли, то не потому, что жаждете лицезреть мою особу. У вас какая-то просьба ко мне, и я буду счастлив, если смогу её исполнить. И раз это заранее известно, я смотрю на вас, я авансом беру с вас плату.
— Не слишком присматривайтесь! Я уже старушка.
— «О полдень, лета царь…»
— Вернее сказать — осени.
— Что может быть богаче гаммы осенней листвы!
— Но цветы нравятся больше.
— Я люблю и цветы и плоды.
— Да, да, вы любите всё… Будете вы меня слушать?
— Говорите! Буду слушать глазами.
— Вы угадали, что я явилась к вам просительницей. Мы не видались целый век, и я постеснялась бы прийти к вам сразу же с просьбой. Но я прошу не за себя.
— Тогда это непростительно.
— Пусть! — ответила она. — Когда дело идёт о лице, которым я интересуюсь, я готова испить чашу стыда.
— Лицо, которым вы интересуетесь, это почти что вы.
— Может быть. Неизвестно, где начинается «я» и где оно кончается.
— Коммунизм, распространённый на собственное «я»! Значит, то, что принадлежит вам, принадлежит и мне. Поделимся! Выкладывайте вашу историю.
Аннета рассказала ему о юноше-военнопленном. Марселю была известна его фамилия. Ему даже попались на какой-то выставке две или три его «вещицы», оставившие в нём довольно смутное воспоминание. Но художник, кто бы он ни был, это уж по его ведомству. Ему приятно было блеснуть перед Аннетой не только своим влиянием, но и широтой ума. Он добыл ей пропуск в лагерь военнопленных для свидания с Францем.
Аннета воспользовалась пасхальными каникулами и побывала в лагере. Вместо того чтобы посвятить их сыну, как он ожидал, она съездила в Анжер. Надо было для начала изучить обстановку и прежде всего Франца: ведь в своих планах ей придётся исходить из того, что представляет собой он сам.
Аннета уже так давно видела Франца сквозь любовь друга, что не без смущения думала о встрече с ним. Разделяя мысли Жермена, она впитала в себя и его чувства; она приехала, заряженная ими; её глаза уже не были свободны: Аннета смотрела глазами Жермена. Мягкость и податливость женского ума — свойство, которое женщина сознаёт в себе, которое она стремится преодолеть и вместе с тем лелеет, зная, как оно опасно и как сладостно; стоит ослабеть нажиму воли, и она уступает, отдаётся влекущей её под уклон силе…
Усевшись в купе поезда, который мчал её в Анжер, Аннета старалась утишить биение сердца — нетерпеливого сердца Жермена.
Жизнь в плену была для Франца не так уж мучительна. Его лагерь пользовался некоторыми льготами. Немало пленных работало в городе, и всё, что от них требовалось, это аккуратно являться утром и вечером на перекличку. Наблюдение было поверхностным: пленных не считали опасными, а побег, если бы им взбрела на ум такая мысль, за дальностью расстояния от границы казался невозможным. И в самом деле, никто не помышлял о бегстве. В большинстве своём эти честные люди, поселившиеся во Франции до 1914 года, хоть и тосковали по родным, оставшимся в Германии, но ничуть не стремились делить с ними опасности и участвовать в боях. Надо сказать, что местные мелкие буржуа, сыны этого обильного и сонного западного края, прекрасно их понимали. И говорили им об этом без всяких обиняков.
Франца поставили на малярную работу. Он был на побегушках у комендантши. Он белил простенки в её гостиной и освежал выцветшие розовые зады пастушек, игравших с амурами, которых разбросал по потолку один из старых учеников Буше. Работа эта не была бы ему неприятна, если бы комендантша не помыкала им, как лакеем, считая это одним из своих неотъемлемых преимуществ перед подневольным «бошем». Гордый и робкий юноша, наделённый обострённой аристократической чувствительностью, страдал от таких обид, которые ничуть не задели бы его товарищей. Может быть, именно поэтому милая дама всё более входила во вкус. У самки, даже самой грубой, когда в ней разгораются жестокие инстинкты, всегда хватит утончённости, чтобы разобраться в чувствах своей жертвы.
Франц по окончании работы вышел на улицу в таком состоянии, точно с него содрали кожу. Ему бы насладиться добрым глотком воздуха и трубкой, произнести «уф» и вместе с дымом выдохнуть все свои заботы в мягкие сумерки (небо в этот вечер было нежным и тёплым, как щёчка абрикоса), а он плёлся подавленный и удручённый. В это время к нему подошла Аннета.
Франц сделал резкое движение в сторону. Женщин он боялся до дикости, хотя и тянулся к ним. Аннета окликнула его. Не останавливаясь, встревоженный и раздражённый, он бросил на неё искоса хмурый взгляд и сдвинул брови, как будто она посягала на его невинность. Аннета с улыбкой смотрела на юного Иосифа, защищавшего свою одежду. Она сказала:
— Меня послал Жермен.
Франц, растерявшись, остановился.
