Аннета выразила своё горячее сочувствие Урсуле и Жюстине Бернарден. Робких девушек, которые никогда ни словом не перекидывались с ней, поразил этот порыв симпатии; они покраснели от волнения, но застенчивость и недоверие взяли своё, и, отойдя от Аннеты, они спрятались за своей траурной вуалью — ушли в свою раковину. Аннета не настаивала. Если другие нуждались в ней, она была готова протянуть им руку, но сама она в других не нуждалась. У неё не было желания навязывать себя или свои идеи.
Вокруг неё в подвале шла беседа, в которой проглядывал холодный фанатизм. Клапье излагал содержание нового фильма: «Восстаньте, мёртвые!», где разоблачались преступления немцев. Одна из надписей гласила:
«Кто бы ни был твой враг — брат, родственник, друг, — убей его! Знай, что, если ты убил немца, у человечества стало одним бичом меньше!»
Госпожа Бернарден с доброй улыбкой рассказывала одной соседке об основании лиги «Помните!», благочестиво стремившейся навеки внедрить ненависть к врагу. Аннета молча слушала. Марк следил за выражением её лица. Она и бровью не повела. Она ни слова не говорила и тогда, когда Сильвия по своей привычке преподносила ей, вперемежку со скандальной хроникой квартала, какие-нибудь шовинистические бредни. Аннета слушала, улыбалась, но не отвечала и заговаривала о другом. Она ни с кем не делилась тем, что происходило в ней. Даже известие о смерти Аполлины, которое, казалось бы, своею жёсткостью не могло не вызвать у неё невольного трепета, отразилось в её глазах только лучом сострадания.
Марк, которого эта трагедия глубоко всколыхнула, был раздражён сдержанностью матери и решил пронять её; он взволнованно и без всяких обиняков начал рассказывать обо всём, что видел и слышал. Аннета остановила его жестом. В разговор она вступала только тогда, когда ей хотелось этого. Все старания вовлечь её в спор ни к чему не приводили. Однако у неё были свои определённые взгляды, — Марк в этом нисколько не сомневался. Двух-трёх слов, спокойно произнесённых ею, было достаточно: он понял, как глубоко она чужда тому, что захватывает других, — войне, отечеству. Ему хотелось бы знать об этом побольше… Почему она не высказывается?
Русская Революция всколыхнула Марка. Он был на митинге первого апреля. Пришёл он из любопытства, но его захватило настроение толпы; он аплодировал Северин[113] и освистал Жуо[114]. Марк видел русских, которые заплакали, услышав гимн своей Революции, и хотя он презирал слёзы, однако нашёл, что на этот раз они не лишены мужественного величия. Но как разобраться во всём, что он слышит? Попытки вступить в разговор с русскими кончились тем, что он почувствовал себя возмущённым, раздражённым, сбитым с толку; эта геометрическая прямолинейность, это национальное тщеславие, выпиравшее из-под красного колпака, обидно ироническое отношение к Франции и французам…
«Э, нет! С меня довольно!»
Марк, охотно смеявшийся над своими соотечественниками, не любил, когда этим занимались другие и он сам становился предметом насмешек. А эта оскорбительная фамильярность, эта бесцеремонность!.. Марк был по духу аристократом: его нисколько не прельщало смешение со стадами «иудео-азиатов» (так он их называл, осёл этакий). После первого увлечения он идёт на попятный; его обуревают противоречивые чувства, — среди них есть, пожалуй, и вполне естественные, есть и определённо ложные, но он над ними не задумывается: уж таковы его чувства и таков он сам. Диктатура отечества или диктатура пролетариата — он видит и тут и там лишь тиранию: можно ли выбирать между двумя видами безумия, двумя крайними решениями? И в сердце его ещё нет той человечности, той щедрости, когда принимаешь решение в пользу народа — даже во вред себе. Чтобы сделать выбор, ему нужно прежде всего разобраться. И уж, конечно, не Питан и его товарищи помогут ему в этом! Питан, разумеется, без всяких колебаний расположился на новом плоту, но его доводы так туманны, что они скорее отталкивают юного Ривьера, чем привлекают его; это какой-то мистический восторг перед катастрофой и разрушением, ликующий пессимизм, упоение жертвой…
«Ну её, эту жертву! Жертвует собой, ни в чём не разбираясь, только тот, кому нечего терять! Мне же надо отстоять великие ценности: своё я, свой ум, свою будущность, свою добычу… Когда я завладею всем, что мне причитается, когда я всё увижу и всё изживу, тогда!.. Пожертвовать собою при свете дня… Да, может быть… Но во мраке, с завязанными глазами?.. Спасибо, друг! Жертва кротов — это не для меня. „Царство пролетариата“… Нашёл светоч!..»
