Из всех троих в самом странном положении находилась Аннета. Она не испытывала пока ни к одному, ни к другому ничего похожего на любовь. Её личные переживания не переходили границ братского сочувствия, этого влечения настоящей женщины ко всякому обездоленному существу, если оно страдает, если оно нуждается в ней; в особенности когда это существо — мужчина, ибо его сокрушённая мощь ещё больше волнует и притягивает. Но так как Жермен и Франц не могли встретиться и действовать, она вместе с ними переживала чувства, которыми они обменивались через неё. Они любили друг друга в ней, своей поверенной, а действовать предоставили ей одной.
Опасная затея! Не безумие ли браться за неё? Да, это безумие, думала Аннета оставшись наедине с собой, и собиралась пустить в ход тормоза. Но машина уже двинулась, и с каждым новым оборотом колеса Аннета увязала всё глубже.
Очутившись в поезде, снова уносившем её в Париж, Аннета содрогнулась от ужаса. Она вдруг увидела все необоримые препятствия и опасности. Она не находила способа выполнить молчаливый договор, который заключила с обоими друзьями. Аннета казалась самой себе муравьём, который силится вытащить соломинку из-под каменной громады. Если даже он ухитрится высвободить соломинку, не расплющит ли его вместе с его добычей нависшая над ним глыба? Но подобная опасность не останавливает муравья. А для Аннеты она, пожалуй, была ещё одним двигателем. Для той частицы её души, которая не выносит грубой угрозы. Но на её другое «я», более слабое, минутами нападал страх:
«Боже мой, во что это я ввязалась? Нельзя ли мне отказаться, отступить, убежать? Кто меня толкает на это?»
«Я сама».
Аннета одиноко стояла перед громадой, которая называлась Государством. Она смотрела в грозное лицо отечества. Она очутилась под пятой разгневанных великих Богинь. Но если они могли её уничтожить, то не могли покорить. Она уже утратила веру в них. Как только она вновь обрела первичные и священные чувства, попранные бесчеловечными колоссами, — любовь и дружбу, — всё прочее для неё померкло. Это прочее — сила. А против силы — душа!
Безумие? Пусть. Но, значит, безумие — это тоже душа. Благодаря этому безумию я живу, я иду вперёд над пропастью, как апостол шёл по волнам.
Она приехала во вторник на Пасхе; в Париже она могла пробыть только последние пять дней своего отпуска. У равнодушного Марка это вызывало горькое разочарование. Каких-нибудь полгода назад можно было бы подумать, что ему нужна жертва, — нужно причинять страдания. (Вполне человеческая слабость! Любящее сердце для того и создано, чтобы им злоупотребляли…)
Но Марк уже потерял охоту злоупотреблять им. Да Аннета теперь и не допустила бы этого. Положение изменилось. За последние полгода Марк основательно провеял свои привязанности — и любовные и дружеские. Осталось больше трухи, чем зерна. У него был жёсткий, до странности острый взгляд, безжалостный к тому, на ком он останавливался, — к себе самому или другим, не всё ли равно! Это были не глаза его матери, немного близорукие, горячие, блестящие. И не глаза его тётки, напоминавшие озорного воробышка, который на лету подбирает всё смешное, которому всё без разбора годится для смеха и еды. Марк не был так неприхотлив, всё найденное он разрубал на части; после этой операции от его случайных приятелей редко оставалось что-нибудь ценное и полновесное. Марк упорно добирался до самой серёдки и находил в ней червяка, пустоту или грязь. И среди всей этой трухи устояло лишь одно-единственное зерно: сердце его матери. Как он ни изощрялся, оно оставалось нетронутым. Он ещё не знал, что внутри этого зерна. Но то, что оно осталось цельным, без следа какой-либо порчи, внушало ему уважение и тайное желание проникнуть туда… Он очень любил Сильвию, но в этом чувстве была примесь ласкового презрения. Впрочем, Сильвия платила ему той же монетой. Марк мог полагаться на неё, как на сообщницу, и был ей за это признателен: если справедливость нарушали ради него, он не возражал (с условием, чтобы не обманываться на этот счёт: к дуракам он был безжалостен). Но Марк по-разному относился к Сильвии и Аннете. Чтобы завоевать душу Аннеты, стоило потрудиться. Ведь за последние полгода ему стало ясно ещё кое-что: мать любит его, но власти над ней у него нет. Материнская любовь — сильный и надёжный инстинкт, однако Марк хочет большего: не только любить, но узнать и быть узнанным, владеть самым потаённым, лучшим, не матерью, а человеком. Мать — она и есть мать: безымённая наседка. Но у каждого человека своя скрытая сущность, неповторимая, источающая свой особый аромат. Марк почуял этот аромат. Он хотел добраться сквозь скорлупу до душистого ядра: «Ты, которая есть, ты, существующая один только раз! Я хочу вырвать у тебя твою тайну…»
Зачем? Чтобы отбросить её, насытившись? Души подростков, этих маленьких грызунов, жаждут обладать, но не умеют ничего хранить. Хорошо, если сокровище, на которое они зарятся, защищено от их зубов.
