— Жермен Шаванн… — прошептал он.
Он искал ответа в её глазах. Аннета движением век подтвердила:
«Да».
Франц схватил её за руку и потащил за собой.
Он шёл впереди и волочил её, как нетерпеливый ребёнок; озадаченная Аннета не пыталась высвободить руку, хотя и боялась, как бы их не заприметили. Но час был поздний; никто не попался им навстречу, кроме маленькой крестьянки, которая, увидев их, рассмеялась. Франц вышел по какой-то глухой улочке в поле. Вокруг фруктового сада шла полуразрушенная стена. Они уселись рядом, касаясь друг друга коленями, в проломе, защищённом от глаз прохожих выступом стены. Наклонившись к Аннете и не выпуская её рук, Франц спросил с мольбою в голосе:
— Жермен?..
В неясном свете сумерек Аннета видела пронзавшие её глаза, глаза требовательного нищего. Они так торопили, что мешали ей заговорить. Она смотрела в эти изменчивые глаза: они то недоверчиво ускользали от неё, то порывисто отдавались и вдруг меркли, как бы погружённые в смутную дрёму. У него были светло-каштановые волосы, выпуклый лоб, тонко очерченный нос, чуть-чуть припухшие губы и ребяческое выражение лица: постоянное и смутное ожидание радости или боли. Ребёнок. Ставя его рядом с тем образом, который нарисовал ей Жермен, Аннета не могла понять, чем этот юноша мог внушить ему такое чувство…
Франц нетерпеливо стискивал ей пальцы, напоминая, что он ждёт ответа. Она заговорила о далёком друге, но Франц то и дело перебивал её вопросами, а когда Аннета стала рассказывать о болезни Жермена, ей пришлось самой прервать свой рассказ: она увидела, что Франц взволнован, и постаралась успокоить его, — скрыть тревогу об отсутствующем, щадя того, кто был здесь…
Из лагеря донёсся звук рожка, и тогда оба вспомнили, что он уже однажды протрубил. Пришлось расстаться. Аннета не без труда уговорила Франца вернуться, посулив ему назавтра продолжительную встречу. Они уже собирались разойтись, когда Франц вдруг увидел руки Аннеты, за которые всё ещё крепко держался. И посмотрел на них. Посмотрел на свои.
— Эти руки касались его… — сказал он.
И, прильнув лицом к её ладоням, стал вбирать в себя их запах.
Аннета очень скоро поняла, что Франц не способен составить план действий и выполнить его. Не то чтобы ему не хватало мужества: он был готов поставить на карту всё; скорее приходилось опасаться, как бы он не принял очертя голову какое-нибудь отчаянное решение. Едва Аннета намекнула на возможность побега, он сразу так загорелся, выказал такое безрассудство, что Аннета осеклась и решила таить в себе задуманное: ведь один опрометчивый шаг — и дело может сорваться. Надо всё подготовить помимо него, а ему открыться лишь тогда, когда придёт пора действовать. И то ещё её брало сомнение, способен ли он действовать самостоятельно. Придётся водить его за руку, шаг за шагом. Надежда на успех, и без того шаткая, при таких условиях почти равнялась нулю. Однако Аннета и не думала отступать. Она была верна своему обещанию, она была захвачена этой страстью, этой удивительной дружбой, двойным потоком, который бил в неё, как в островок, лежащий на слиянии двух рек. Островок недвижим, но в водовороте именно он кажется движущимся. Во всей этой буре чувств она как будто была посторонним лицом, но испытывала от неё головокружение.
Оба друга, казалось, охмелели и утратили всякое ощущение действительности; их соединяли узы рыцарства, созданного страстной душой как оружие против мира, который их отрицает, как своеобразный мятеж против своеобразной формы гнёта. Это рыцарство доходило до героизма у старшего и более сильного, у Жермена, который заслонял собой в битве более слабого и на пороге смерти переносил на своего молодого товарища всю ещё оставшуюся у него любовь к жизни. У младшего, запертого во враждебном ему мире, дружба переходила в какое-то мистическое обоготворение друга-покровителя, который на расстоянии рисовался ему почти сверхъестественным существом, как святые в храмах. Нужна была война, чтобы так раздвинуть естественные границы чувств и придать им необыкновенное величие. В обычное время они удержались бы на средней высоте, в рамках повседневной жизни. Опасность и лихорадочное напряжение подняли их на те вершины, куда можно вознестись лишь на крыльях молитвы. Для цельных душ, уже наполовину отрешившихся от жизни, дружба, как и молитва, один из путей к божеству. Из трёх друзей ни один — ни Жермен, ни Франц, ни Аннета — не верили в бога. И никто из них не видел, что бог, как Юпитер в своих превращениях, принял в них форму дружбы. Они были полны им. Они сгорали от нетерпения пожертвовать ему собой.
