У Аннеты оно было под надёжной охраной. Пусть в улыбке её прекрасных губ читалась готовность отдать себя всю, но она сама не владела ключом от шкатулки, где хранилась тайна её существа, и не могла принести её в дар. К счастью для неё. Сколько было случаев расточить этот клад! Это неприкосновенное убежище влекло к себе Марка; маленькому норманну хотелось силой ворваться в святилище.
Он возлагал надежды на пасхальные каникулы. Но мать не приезжала, и он с досады грыз себе ногти. Когда, наконец, она явилась, больше недели было потеряно зря! Надо было поскорее восстановить близость, которую она столько раз предлагала ему и от которой он открещивался. Он ждал, что она снова, как в прошлые каникулы, даст ему для этого подходящий повод, и если его хорошенько попросят, он на сей раз соблаговолит откликнуться…
Но на сей раз у Аннеты голова была занята другими мыслями. Мать не делала первого шага к сближению. У него свои тайны? Превосходно! Пусть хранит их. У неё свои, и она их хранила.
Марку ничего не оставалось, как наблюдать эту «чужую» женщину, самую близкую — и такую далёкую — свою мать. Разве попытаться подсмотреть снаружи, сквозь ставни? Ещё так недавно подсмотреть хотелось ей, а он отгораживался от неё. Унизительная перемена ролей!
Она нисколько не отгораживалась…
«Смотри, если хочешь!..»
Она не обращала на него внимания. И это было всего оскорбительнее! Волей-неволей он проглотил эту бессознательно нанесённую ему обиду: любопытство и сила притяжения перевешивали самолюбие.
В этой женщине его теперь изумляли покой и равновесие, которые она сумела сохранить среди пыльного вихря душ, кружившихся по воле ветра. Дом походил на разбитый корабль. Сломанные машины, изнемогающий экипаж, в душах — тайфун. На дверях снова был отпечатан — красным и чёрным — знак смерти. Аполлина покончила с собой спустя некоторое время после отъезда Аннеты, но Аннете это стало известно только сейчас: Сильвия умышленно молчала. В конце ноября в Сене было найдено тело этой обезумевшей женщины. Никто не знал, куда девался Алексис: он канул в бездну забвения… Оба сына Бернарденов канули в другую бездну, именуемую доблестью, — подобную тем эпическим рвам, куда сваливают в Андалусии туши растерзанных быками лошадей. Они остались на глинистом дне Соммы, которое так долго месили адские пальцы своей и вражеской артиллерии: на поверхность не всплыло ничего. Горе, как смерч, обрушилось на семью Бернарденов. Несколько секунд — и род их уничтожен. Свежая рана ещё горела — ведь с тех пор прошло всего каких-нибудь две недели. Бернарден-отец походил на раненого быка, глаза его налились кровью, его ярость и его вера вступили друг с другом в жестокий бой; были минуты, когда он схватывался с богом. Но бог был могущественнее, и раздавленный человек, повесив голову, сдался.
На следующий день после своего приезда, ночью, Аннета оказалась вместе со всем поредевшим стадом в подвале дома, где их собрала воздушная тревога. Здесь уже не было и следа любезности и оживления первой поры, когда люди жались друг к другу, стремясь слить воедино свою веру и свои надежды и тем ещё укрепить их. Правда, все старательно соблюдали внешние приличия и видимость взаимного участия, но чувствовалось, что каждая семья, а в семье каждый отдельный человек, замыкается в своей высохшей ячейке. Все казались утомлёнными, раздражёнными. Нотки гнева, страдания прорывались при самом невинном обмене учтивостями. Почти у всех этих бедных людей было на счету немало обид, разочарований, утрат, горечи… Но кому предъявить этот счёт? Где прячется Должник?.. Не находя его, каждый срывал своё горе на ближнем.
В тот апрель 1917 года по всей Франции зрело глухое брожение. Грянула Русская Революция. От северного сияния окрасились кровью края неба. Первые вести о Революции получились в Париже три недели назад, а на прошлой неделе, в Вербное воскресенье, её бурно приветствовал на митинге народ Парижа. Но у него не было вождей, никто им не руководил; ни малейшего единства действий: множество противоречивых откликов, множество одиночек, которые страдали, но не знали, как им сплотиться; разбить их не представляло бы никакого труда. Дух революции распылялся на отдельные вспышки возмущения. В те апрельские недели они постепенно разъедали армию. Эти полки, эти бунтари сами не знали, чего хотят, как и несчастные обитатели дома, и их палачам это было на руку. Но все хорошо знали одно: они страдают — и искали, на ком выместить это страдание.
Озлобление сквозило даже в жестах, в голосах (больше, чем в словах) жильцов, когда они «отсиживались» в подвале. Им не приходило в голову сложить вместе свои ноши, и каждый как будто сравнивал свою ношу с чужой, как будто упрекал соседей в том, что ему досталось влачить самую тяжёлую. Бернарден и Жирёр несли бремя своей утраты, сторонясь друг друга. Они не разговаривали, только холодно раскланивались. Горе имело свои пределы. Они их не переступали.
